132

27

Воскресенье я провела, лихорадочно переделывая домашние дела, чтобы хотя бы чем-то занять мозги, но не особенно помогало. Пару раз звонила мама, но трубку я не брала — не желала с ней разговаривать, понимая, какой жёсткий прессинг меня ждёт. Несмотря на то, что знала: Влад ей ничего не сказал и не скажет.

В понедельник я с утра пораньше позвонила в свою бывшую школу и была поражена, когда мне легко и быстро назначили время для встречи с директором, причём не через неделю или две, а в тот же день, но в пять часов вечера. Я сразу отпросилась с работы и после четырёх часов вышла из офиса, чувствуя настолько дикое волнение, что у меня вновь начали холодеть пальцы.

И чем ближе я подходила к школе, тем сильнее меня трясло. В субботу, когда я проходила мимо, такого всё же не было, но и цель тогда была иной. Да и, по правде говоря, в тот день я предчувствовала, что ничего не добьюсь, а сейчас…

Сейчас мне казалось, что результат должен быть. Только вот — какой? И было ощущение, что если мне не поможет Елена Георгиевна, то не поможет уже никто и никогда.

В школе ничего не изменилось — как будто и не прошло почти пятнадцати лет с моего выпускного вечера. Точнее, с вручения аттестата — на сам выпускной я не ходила, зная, что видеть меня там не хотят. И вот, я вновь здесь, в этом здании…

Кабинет директора находился неподалёку от входа в спортзал. Нужно было только завернуть за угол, спуститься по лестнице и перейти по коридору, соединяющему этот корпус с соседним. Он начинался как раз с двери в спортзал, в предбаннике которого находились два входа в раздевалки. И я, воспользовавшись тем, что у меня оставалось десять минут до встречи с Еленой Георгиевной, решила сходить туда.

Зачем? Не знаю.

Я не надеялась встретить там Алексея Дмитриевича — это было бы глупо. Не знаю, чем он занимается сейчас, но после обвинительного приговора по такой статье вернуться к работе с детьми уже невозможно.

Дверь, ведущая в предбанник, оказалась распахнута настежь, и я, несмотря на то, что так и не решилась войти туда, отлично слышала голоса незнакомых детей и свист судейского свистка. Никто из тех, кто сейчас находился внутри спортивного зала, скорее всего, и не ведал о том, какая трагедия здесь когда-то произошла. Они спокойно играли во что-то, бегали, смеялись.

У нашего класса — да и не только у нашего — всё было несколько иначе. Спортзал простоял закрытым целый год, уроков не проводилось, потому что не было учителя. Возможно, Елена Георгиевна надеялась, что Алексея Дмитриевича оправдают, и ждала его назад. Я не знаю. Но после вынесения приговора другого педагога всё же нашли, и это была молодая девушка, которую мы откровенно не любили. Не любили просто так, ни за что — ничего такого она с нами не делала. Просто она не была Алексеем Дмитриевичем.

А вот классное руководство взяла на себя преподаватель алгебры и геометрии. Хорошая женщина, но с ней ни у кого из моих одноклассников не сложилось душевных отношений. Только формальные.

На уроки физкультуры мы ходили с унылыми лицами. Я не помню, чтобы кто-то хоть раз рассмеялся, находясь в спортзале, зато отлично помню неприязненные взгляды, которым я удостаивалась до самого выпускного. Стоит ли говорить, что физкультуру я прогуливала особенно часто?

Вздохнув и потерев ладони друг о друга, чтобы немного сбросить напряжение, я отвернулась и отправилась обратно к кабинету директора. Посмотрела на часы: ещё пять минут, но можно попробовать постучаться.

Так я и сделала, ожидая чего угодно — но не того, что дверь неожиданно откроется, и появившаяся на пороге Елена Георгиевна скажет:

— Заходи, Вика.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍