132

21

Что было дальше?

Ничего.

Мама ещё в самом начале заявила мне, чтобы не смела вспоминать и обсуждать эту историю ни с кем, в том числе и с ней, а жила дальше. Вот поэтому я до сих пор не понимаю: она действительно продолжает верить, что всё рассказанное ею в полиции было правдой?

Что касается меня, то, думаю, какой-нибудь психолог обязательно сказал бы что-то умное по поводу моего внутреннего когнитивного диссонанса: я знала, что всё было ложью, но не могла этого признать. Даже перед собой. И продолжала жить, делая вид, что права, хотя внутри всё пылало от горя и несправедливости.

Мне почти постоянно было тошно. Все эти годы, все двадцать лет, прошедших с момента ареста Алексея Дмитриевича, я постоянно ощущала себя так, будто съела что-то несвежее. И если поначалу я пыталась заесть эту тошноту сладостями, чипсами и прочей дрянью, из-за чего вновь превратилась в ходячую гору жира, то как только услышала про приговор — практически перестала есть. Еда не приносила мне никакого удовольствия, усиливала ощущение тошноты, поэтому я ела лишь по необходимости — когда мама ставила перед моим носом тарелку с завтраком, обедом или ужином. Я не перекусывала, не испытывала голода, мне в целом было всё равно, что есть, лишь бы поменьше. Так и похудела года за полтора, став из пирожка настоящей макарониной — с тех пор ею и оставалась.

Меня часто душили слёзы. Я сдерживала их, и они комком собирались в груди, как будто рядом с одним сердцем выросло второе, состоящее из сплошной боли. И оно всё разрасталось и разрасталось, но как его уничтожить, я не ведала.

Периодически меня накрывало чувством вины, но так как я продолжала упорствовать и как мантру повторяла мамины слова про то, что права во всём, оно не имело выхода и тоже аккумулировалось внутри, становясь частью моей личности. И теперь, спустя столько лет, я понимала, что уже давно не живу без постоянного ощущения собственной виноватости перед всем миром, одновременно с этим не признавая никакой вины.

Я — ходячий комок противоречий. Девочка, которая не сказала в прошлом ни слова лжи — но тем не менее стала частью ложного обвинения. Да, не желая этого, не понимая, что происходит, но стала. И в конце концов сама поверила в собственную ложь…

Вот что самое отвратительное.

Трясясь в переполненном автобусе по пути домой и вспоминая всё, что предшествовало приговору Алексея Дмитриевича, я окончательно уверилась, что должна найти своего учителя. Пусть даже не знаю, что ему сказать, пусть боюсь его увидеть, пусть не представляю, а нужно ли ему встречаться со мной… Захотела бы я на его месте видеть девочку, ставшую причиной подобной трагедии? Вряд ли. Думаю, он ненавидит меня ещё сильнее, чем одноклассники.

Подумав так, я зажмурилась — потому что в памяти всплыли неожиданные слова Нины.

«Он помнил, что мы с тобой были подругами, и просил меня не отворачиваться от тебя».

Стал бы он просить о таком, если бы ненавидел меня?

Да и вообще… Зачем было просить? С какой целью он это сделал?

Я не могла понять — как ни напрягалась, мысль ускользала. Точнее, я была не способна её осознать, поверить в неё, пусть и догадывалась. Мне казалось, что это невероятно, что такого не может быть.

Возможно, если бы я была верующей, мне было бы проще. Но мне никто и никогда не рассказывал ни про милосердие, ни про прощение — и я искренне не понимала поступка Алексея Дмитриевича. Вот он был очень верующим, и даже ходил с некоторыми ребятами на Пасху вместе святить куличи, потому что их родители были заняты на работе. Я тогда тоже ходила, купив маленький куличик в «Пятёрочке» — и это был единственный раз в моей жизни, когда я вообще святила куличи.

— В следующий раз ещё яйца принеси, Вик, — улыбнулся мне Алексей Дмитриевич, когда я, хихикая, стирала с лица святую воду. — Я думаю, тебе понравится их красить. Это очень весело.

Следующего раза не случилось — и уже никогда не случится.

Я сама, собственными руками, разрушила его жизнь до основания. Разве такое можно простить?