132

20

Да, я поверила.

Разве я могла не поверить маме? Мне было всего одиннадцать, и раньше я не подвергала сомнениям её слова. Да и говорили они с тётей Олей горячо и основательно, внушая мне собственные выводы.

Да, я поверила.

Потому что ничего другого я не слышала. Никто не позвал меня к себе, чтобы объяснить, что взрослые, даже если любят, тоже могут ошибаться. Возможно, кто-нибудь и захотел бы сделать это — но пресловутое «давление на свидетеля» не давало.

Вроде бы правильное требование, но порой и правильное оказывается роковым.

Вечером того же дня мама сообщила мне, что Алексея Дмитриевича арестовали — забрали прямо с урока. А на следующий день по школе каким-то образом разнёсся слух, что забрали его из-за моего заявления… И с этого момента для меня всё изменилось навсегда.

Я пошла в школу только на следующей неделе, просидев несколько дней дома практически безвылазно — и столкнулась с ледяным игнором. Меня старательно не замечали не только одноклассники, но даже некоторые учителя — казалось, им было физически больно на меня смотреть.

Каждый вечер дома я рыдала у мамы на плече, а она убеждала меня, что надо потерпеть, что я в любом случае права, просто Алексей Дмитриевич — обаятельный мерзавец, очаровал многих. И окружающим людям не хочется смотреть правде в глаза, но когда-нибудь они непременно прозреют. Надо лишь подождать.

Я ждала. Учебный год закончился, начались каникулы, во время которых я вновь почти не выходила из дома и вновь безобразно поправилась — стала ещё больше, чем была.

Никто меня не допрашивал. Тот раз, когда мы с мамой ездили в полицию, оказался единственным так называемым «допросом», когда все мои показания приняли с её слов, и больше их не проверяли.

В сентябре начался учебный год, но отношение ко мне не изменилось. Если только учителя слегка оттаяли… Но им, я думаю, пришлось это сделать: не могли же они совсем ни о чём меня не спрашивать и не проверять мои тетради. А вот одноклассники так и продолжали игнорировать.

Исключением стала Нина, и я искренне обрадовалась, когда она вновь села со мной за одну парту, немного напряжённо улыбнулась и спросила, как прошло лето.

Ближе к октябрю мама возила меня на экспертизу в какой-то научно-исследовательский институт, где по результатам написали, что я «не склонна к фантазированию», а ещё «нахожусь в эмоционально подавленном состоянии»

Конечно, эта экспертиза послужила ещё одной монеткой в копилку сомнительных доказательств по делу Алексея Дмитриевича…

И в конце моего шестого класса — почти через год после его ареста, — довольная мама сообщила мне, что Алексею Дмитриевичу дали двенадцать лет строгого режима.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍