132

40

Домой я так и не вернулась.

Гуляла всю ночь, а утром, как только открылось метро, поехала к дому Алексея Дмитриевича. Я должна была узнать новости о нём, и меня даже почти не волновал приём, который я обязательно получу, как только покажусь на глаза кому-то из его близких.

Около восьми утра я оказалась возле его подъезда, но подняться в квартиру, где он жил, не решилась. Села на лавочку на детской площадке, грея заледеневшие ладони о стаканчик с купленным возле метро чаем, и принялась ждать.

Мне не хотелось ни есть, ни пить — я даже чай купила лишь для того, чтобы не замёрзнуть окончательно, — и за прошедшую ночь я настолько заледенела душой по отношению к самой себе, что совсем не переживала. Пусть ругают дурными словами, главное — узнать, как здоровье Алексея Дмитриевича.

Странно, но я, несмотря на своё неверие в Бога, почему-то верила, что моему учителю должны были помочь молитвы и свечки всех людей, которых я накануне попросила о помощи. Столько просьб! Бог не мог их не услышать.

Стрелка медленно ползла к десяти часам, и я всё чаще косилась на подъезд, надеясь, что Леся выйдет сегодня гулять с Машей. Тем более, что погода вновь была отличная, несмотря на все прогнозы. Природа их как будто игнорировала, подчиняясь лишь собственным законам.

И наконец, в слепяще-ярком солнечном свете, безжалостно заливавшем подъезд дома Алексея Дмитриевича, на улицу шагнули Леся и Маша. Я тут же поднялась с лавочки, выкинула пустой стакан из-под чая в урну и пошла навстречу.

Дочь Алексея Дмитриевича заметила меня одновременно с радостным Машиным воплем «тёть Вика-а-а!», и в её глазах вспыхнула такая искренняя первобытная ненависть, что я вздрогнула и остановилась, поражённая силой этого чувства.

Если бы можно было убить взглядом — я была бы уже мертва.

Но даже мёртвая, я бы не сдалась. Не сейчас.

— Простите, Леся, — пробормотала я, опустив глаза — и заметила, что Маша, недовольно пыхтя, пытается забрать свою руку у матери, но Леся не собиралась её пускать. — Я уйду, как только вы скажете, как здоровье Алексея Дмитриевича.

— Ма-ам, ма-ам, ма-ам! — канючила Маша, и мне было её безмерно жаль — Леся явно делала ей больно. Гораздо больнее, чем мне.

— Ах ты су-у-у… — протянула она свистящим шёпотом и втянула носом воздух, пытаясь не выругаться при дочери. — Пошла прочь! Андрей тебя разве не предупреждал, чтобы ты не совалась к нам?

— Я уйду, как только вы скажете, как здоровье Алексея Дмитриевича, — повторила я спокойно. Вновь посмотрела на Машу — девочка начала плакать, и моё сердце не выдержало: — Да отпустите вы дочь, ей же больно…

— Не смей! — рявкнула Леся, начиная трястись. Сжала в кулак свободную руку и двинулась на меня, таща хныкающую Машу за собой. — Из-за тебя всё! Ненавижу, как же я тебя ненавижу! — орала она, потрясая кулаком в воздухе.

И вдруг, вздохнув, крикнула то, из-за чего я покачнулась, едва устояв на ногах:

— Отец умер сегодня ночью!!!

В глазах потемнело.

Сердце застыло, будто пронзённое острым кинжалом, а кровь в жилах превратилась в лёд.

Боже… лучше бы умерла я…

Кажется, я всё-таки начала падать, схватившись ладонью за горло, и изо всех сил желая, чтобы это было просто жестокой шуткой. Всего лишь шуткой над женщиной, которую очень хотелось убить хотя бы словами…

С оглушительным грохотом, явно впечатавшись в стену, рядом распахнулась какая-то дверь. Я не видела, какая — зажмурившись, я медленно оседала на асфальт.

— Леся! — прогремел вдруг голос моего учителя, непривычно грозный, почти злой, и я тут же распахнула глаза, чувствуя, как сердце в груди заходится в радостном стуке. — Я ведь просил тебя!

— Папа! — закричала Леся панически. — Тебе нельзя… Зачем ты…

— Да потому что знал, что ты глупостей понаделаешь!

Меня поймали почти у самой земли крепкие и тёплые руки, а затем я сквозь слёзы, застилавшие глаза, увидела перед собой полное беспокойства лицо Алексея Дмитриевича.

— Живой… — всхлипнула я и, завыв, словно бездомная собака, разревелась, уткнувшись лицом в его грудь. Даже не обращала внимания, что на нём, кроме футболки и штанов, ничего нет.

— Лесь, ты что, сказала Вике, что я умер? — негромко, но очень возмущённо спросил Алексей Дмитриевич, помогая мне подняться на ноги. Но несмотря на то, что я с каждой прошедшей секундой чувствовала себя всё лучше и лучше, я тем не менее продолжала цепляться за него обеими руками, вжимаясь мокрым лицом в его футболку.

— Папа…

— Ладно, всё потом, — вздохнул Алексей Дмитриевич, поддерживая меня, и куда-то повёл. — Пошли, Вика.

Я думала, Леся будет возражать, но она всё-таки промолчала, а через мгновение я услышала, как она начала успокаивать дочь.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍