132

30

На следующий день солнце с самого утра светило настолько ярко, будто к нам решило вернуться лето. Однако погода оказалась обманчивой: на улице дул холодный ветер, и я всё же порадовалась, что не стала менять пальто на более лёгкую куртку, да и берет надела. И перчатки оказались кстати, иначе мои руки быстро превратились бы в сосульки.

Возможно, мне не было бы настолько холодно, если бы не мой страх. Как только я вышла из дома, перед этим написав наглое сообщение своему начальнику, что сегодня приду на работу ближе к обеду по форс-мажорным обстоятельствам, меня сразу начало колотить, да так, что зуб на зуб не попадал.

Алексей Дмитриевич жил далеко от меня — добираться туда было не менее полутора часов, и пока я тряслась в метро и автобусе, моё волнение достигло апогея. Я отчётливо осознавала, что нахожусь в неадекватном состоянии, и изо всех сил пыталась вернуться в адекватное, отвлекаясь на посторонние мысли. Рассматривала окружавшую меня осеннюю красоту, даже собрала букет из ярких клёнов — жёлтых, оранжевых, красных, ослепительно прекрасных, безмятежных листьев, которым было безразлично, куда я иду. Они увядали… Да, безмерно красивые, но почти мёртвые. Я чувствовала что-то общее с ними, хотя они, безусловно, были гораздо красивее меня.

Увы, мысли о листьях не помогали. Вообще ничего не помогало — я всё время возвращалась к цели своего путешествия, и когда передо мной показался дом Алексея Дмитриевича, прямо за которым была детская площадка, я не выдержала — села на ближайшую лавочку и, стиснув в руках букет, закрыла глаза, размеренно дыша и пытаясь хотя бы унять дрожь. Как я буду разговаривать, если у меня зуб на зуб не попадает?

— Маша! Маша, стой, кому говорят! — послышался вдруг голос, который я узнала бы из миллиона других голосов, и я непроизвольно распахнула глаза, покрываясь ледяным потом.

А дальше всё решили за меня.

Прямо ко мне, улыбаясь, показывая миру восемь зубов в сладеньком рту, мчалась маленькая девочка. Почему-то мне показалось, что она сейчас упадёт… Я вскочила на ноги, уронив букет, бросилась ей навстречу — и успела-таки подхватить малышку прежде, чем она вписалась носом в асфальт.

Конечно, девочка не поняла, что могла здорово расшибиться — она заливисто рассмеялась, и этот смех — звонкий, как колокольчик, радостный, как весёлая песенка, чистый, как горный ручей, — внезапно уничтожил мой страх. Да, не весь — но бо́льшую его часть.

— Спасибо вам! — произнёс знакомый голос. — Маш, ну зачем ты убежала? А если бы шлёпнулась?

На мгновение зажмурившись, я подняла взгляд от девочки на того, кто был с ней… и сразу почувствовала, как глаза мгновенно наполнились слезами, мешая мне рассмотреть его как следует.

Я сморгнула раз, другой… и ощутила, как по щекам потекла влага. Это было настолько удивительно, что я замерла, не веря — я действительно плачу?..

Между тем Алексей Дмитриевич подошёл почти вплотную ко мне — из-за слёз я не видела выражения его лица, — и встал рядом с ребёнком. А я, стремясь поскорее его рассмотреть, приподняла очки и вытерла ладонями щёки, быстро моргая, чтобы прогнать всю эту сырость, которая сейчас мне ужасно мешала.

Господи, неужели это он?

Слёзы никак не проходили. Я вытирала их всё резче и резче, злясь на себя за такую реакцию, боясь, что сейчас Алексей Дмитриевич уйдёт, но ничего не могла поделать — они текли и текли помимо моей воли.

— Вам явно что-то попало в глаз, — сказал он дружелюбно. — Снимите очки, я посмотрю. Маш, а ты не вздумай убегать! Забыла, что с Колобком случилось?

— Пф-ф-ф, — раздалось в ответ что-то непонятное. А потом и вполне чёткое: — Не буду, деда!

Деда…

Очки я снять не успела — он снял их с меня сам, а затем я почувствовала прикосновение чего-то тёплого к щеке.

Бумажный платок. Алексей Дмитриевич вытирал им мои щёки, аккуратно промокнул глаза… и слёзы наконец прекратились.

Теперь я могла его рассмотреть. Тем более, что он стоял очень близко.

Тогда, двадцать лет назад, мой учитель был молодым мужчиной с гладко выбритым лицом и короткими тёмными волосами, теперь же в его волосах блестела седина, и было её столько, что они напоминали мне пепел.

Щетина на лице тоже была словно снегом припорошена — совсем мало оказалось тёмных волосков, в основном седые. И морщинки… особенно в уголках глаз, прежних, серых и тёплых, как плюшевый шерстяной плед. В его взгляд всегда можно было словно завернуться — и почувствовать себя в безопасности.

Боже, наконец-то…

Он улыбался. Улыбался настолько мягко и ласково, что я уже не сомневалась: он меня не узнал.

Разве мог бы он так улыбаться Вике Сомовой — девочке, которая его предала?