132

33

Встреча с Алексеем Дмитриевичем произвела на меня такое же впечатление, как в далёком детстве, когда я из хмурого гадкого утёнка постепенно начала превращаться в обычную девочку, не считающую себя хуже других.

Сейчас, как и тогда, своим непроизвольным расположением, своей искренней добротой, он смог снять с меня всю скорлупу, проникнуть под толстую, как у бегемота, кожу, и заставить почувствовать остроту и радость жизни.

Я возвращалась к себе… И пусть это возвращение было болезненным, на работу я пришла в хорошем настроении. Его омрачало лишь то, что я так и не призналась, но я надеялась найти правильные слова в будущем. Сказать ему не только «Простите меня», а что-то ещё. Что-то, благодаря чему он действительно сможет меня простить.

Понимая, что мне сейчас не до работы, я написала заявление на отпуск за свой счёт, из-за чего удостоилась громкой выволочки от начальника, которому было плевать на все «форс-мажоры». Ну а мне после разговора с Алексеем Дмитриевичем оказалось плевать на угрозы и откровенный шантаж… В любом случае я не любила свою работу.

По правде говоря, я вообще не знала, что люблю. Столько лет я просто плыла по течению, слушаясь маму, веря в тот кошмар, который она мне наговорила про Алексея Дмитриевича, и никак не пытаясь протестовать.

Но ничто не может продолжаться вечно, и сейчас пришло время понять, каким человеком я являюсь на самом деле.

Вспомнить, что я тоже умею улыбаться… И любить всем сердцем, даже если моя любовь никогда не будет нужна никому, кроме меня самой.

На следующий день я заметила своего учителя издалека — и на той самой детской площадке, куда я так и не дошла накануне. Алексей Дмитриевич стоял под конструкцией для лазания, похожей на лестницу, и, поддерживая Машу, чтобы не грохнулась, помогал ей перебираться с одного конца снаряда в другой.

Я не сразу подошла к нему — не хотела мешать. С минуту стояла в стороне, глядя на то, как он держит Машу, улыбаясь, а она сосредоточенно пыхтит, перехватывая руками перекладины.

Алексей Дмитриевич одевался сейчас так же, как и в прошлом, и представлял собой сгусток позитива даже внешне. Оранжевые кроссовки и жилетка в тон, надетая на коричневый свитшот, из-под которого торчала белая футболка, тёмно-зелёные спортивные брюки — со стороны, если не акцентировать внимание на его почти седых волосах, казалось, будто перед тобой молодой парень, очень спортивный и сильный. Совсем несломленный жизнью…

И мне, когда я глядела на него, порой даже не верилось, что он на самом деле был в колонии. И не просто в колонии — они всё-таки бывают разными, — а в колонии строгого режима, в компании с убийцами и настоящими педофилами.

Впрочем, зная, как у нас выносят судебные решения, я давно сомневалась в том, что все люди там действительно заслужили свой срок.

Я бы спросила об этом Алексея Дмитриевича, но это было равносильно признанию, поэтому я молчала.

— Вика, идите сюда! — сказал он, поставив Машу на ворсистую поверхность детской площадки. — Мы с Машей всё равно вас заметили. Поздно прятаться.

— Пятки! — тут же взвизгнула девочка, не дав мне даже поздороваться. — Хачу игать в пятки!

— Пятки так пятки, — пожал плечами Алексей Дмитриевич, смеясь. Я и вовсе едва не расхохоталась — смех душил меня, как накануне слёзы, вызывая в груди ощущение тёплого щекочущего комка. — Тогда вы с Викой прячьтесь, а я буду вас искать.

— Ага! — подпрыгнула Маша и… побежала ко мне. Я оторопела от неожиданности, но ребёнку оказалось безразлично моё смятение — она потащила меня прочь, под горку, где села в угол и прижала палец к губам, тараща глаза. — Т-с-с!

Я послушно села рядом.

А снаружи между тем доносилось весёлое:

— Раз, два, три, четыре, пять… Я иду искать! Кто не спрятался, я не виноват!

Боже, разве я могла представить, что моё желание встретиться с Алексеем Дмитриевичем выльется в совместную игру в прятки? Это было что-то невероятное, что-то по-настоящему счастливое — то, что превращало меня из ледяной глыбы обратно в человека.

Стоит ли удивляться, что с каждой прошедшей секундой я всё меньше желала ему признаваться?