132

16

Теперь я понимаю: в тот день сошлось столько всего, будто исход был предопределён заранее. На самом деле, конечно, в те минуты, когда я в подавленном состоянии шла домой, всего ещё можно было избежать. Да и раньше тоже. Если бы Алексей Дмитриевич не забыл мобильный телефон в зале, если бы закрыл его, если бы не остановился поговорить с женой посреди улицы. И если бы я не отреагировала так остро…

Думаю, со временем я пережила бы ту глупую обиду, основанную на первом чувстве. Я бы поняла, что не случилось ничего страшного, и возможно, случившееся поспособствовало бы моему «приземлению», настоящему пониманию того, что Алексей Дмитриевич семейный человек со своей собственной жизнью, а я — всего лишь его ученица, такая же, как многие другие. Это не отменяло его хорошего отношения ко мне, но не делало меня особенной.

А вот то, что я в итоге натворила — сделало. И не только для Алексея Дмитриевича — для всех.

Мама и отчим были дома. Они работали тогда по графику два через два, и в тот день у обоих был выходной. Когда я вошла в прихожую, мама рылась в холодильнике, но отвлеклась, услышав, что я вернулась. И тут же нахмурилась, вглядываясь в моё расстроенное и заплаканное лицо.

— Что случилось, Вика? — спросила она нервно и громко захлопнула дверцу холодильника, продолжив говорить, не дожидаясь моего ответа: — Так! Иди в комнату. Там обсудим.

Я понуро кивнула, скинула кроссовки и пошла вглубь квартиры. В своей комнате кинула портфель на стул, а затем легла на кровать и уставилась в потолок. Слёз уже не было, но мне всё равно было безумно грустно и плохо.

Мама пришла через пару минут — со стаканом воды и успокоительным сиропом.

— На, выпей, — сказала она, садясь рядом, хмурая и какая-то решительная. — А потом рассказывай, что случилось. И не стесняйся! Я должна знать.

Я послушно выпила ложку отвратительного на вкус сиропа, открыла рот, чтобы ответить… и закрыла его.

Я по-прежнему не понимала, как должна отвечать на вопрос «что случилось». Ведь по сути-то — ничего не случилось, но я чувствовала себя так, будто кто-то умер.

— Не можешь, — заключила мама мрачно. — Я так и думала. Тогда просто ответь на вопрос… Это связано с Алексеем Дмитриевичем?

Точно помню: в этот момент я вздрогнула от неожиданности и ощутила жар на щеках. И подобная реакция, по-видимому, стала для моей мамы доказательством того, что она додумала сама.

— Связано? — повторила она, видя, что я вновь не спешу говорить.

И я кивнула.

Кивнула, потому что это было правдой.

— Так, — мама судорожно вздохнула, с каждой секундой всё больше мрачнея, — тогда скажи, Вик… Он тебя трогал?

Я вспомнила сегодняшнее рукопожатие… и, кажется, порозовела сильнее.

Мне почему-то не хотелось рассказывать маме о том, как Алексей Дмитриевич держал меня за руку. Я интуитивно чувствовала, что ей это не понравится, поэтому молчала.

— Вика, — укоризненно протянула мама и погладила меня по голове, — я же говорю: не надо стесняться. Трогал ведь? Просто кивни.

И я кивнула. Так было проще.

— Мне недавно рассказали, что ты бегаешь к нему после уроков в зал, — продолжала мама, пытливо глядя на меня. — Тётя Оля рассказала, мама Карины. Это правда?

Я вновь кивнула.

— Чем вы там занимаетесь? — спросила мама, и мне показалось, что она сейчас закричит — настолько злыми были её глаза. — Чем, Вика?

Я сглотнула, понимая, что сейчас мне влетит. За что — я не понимала. Но мама явно была в бешенстве — я боялась её такую. И рассказать всё откровенно не могла, потому что наши с Алексеем Дмитриевичем дополнительные занятия физкультурой были тайной. Мысли о том, что мама всё узнает, вызывали во мне внутренний протест.

— Ну скажи, Вик, — голос мамы стал мягче, и она опять погладила меня по голове. — Я не стану тебя ругать. Чем вы занимаетесь?

Я лихорадочно искала подходящее слово — но нашла неверное. Впрочем, было бы хоть одно слово верным в той ситуации? Ведь мама на самом деле всё для себя решила.

Она, как и многие, считала, что если девочка остаётся наедине со взрослым мужчиной, они не могут заниматься ничем невинным.

— Разным… — произнесла я осторожно, и мама судорожно, тяжело вздохнула.

— Ладно, давай иначе. Покажи мне, в каких местах Алексей Дмитриевич тебя трогал. Просто покажи. Можешь ничего не говорить.

Мама, видимо, напрочь забыла, что Алексей Дмитриевич преподавал у нас именно уроки физкультуры — а значит, не трогать меня просто не мог. И я, отвечая на этот вопрос при помощи жестов, ответила честно. Но чувствовала неловкость и смущалась, когда всё-таки указала на свои ладони, пусть и без подробностей.

— Всё ясно, — подытожила мама и встала. — Собирайся. Сейчас кое-куда поедем.

— Да я готова… — пробормотала я, садясь на кровати. — Я ведь ещё после школы не раздевалась…

— Вот и отлично. Только, Вик… Там, куда мы поедем, ты должна будешь точно так же показать, где Алексей Дмитриевич тебя трогал. И постарайся не смущаться. Ты ничего плохого не сделала.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она слабо улыбнулась озадаченной мне и вышла из комнаты.