Академия севера: ставка на победителя

46

Сознание вернулось не сразу. Сначала — боль в мышцах от неудобной позы и холод, с меня сняли почти всю одежду. Потом — запах воска и полыни. Затем — голоса. Глухие, словно доносящиеся из-под воды.

— ...слишком рано, Михаил. Её потенциал раскрыт лишь на треть...

Голос отца. Спокойный, аналитический, будто обсуждает повреждённый инструмент, а не дочь.

— ...но она знает, Иван Игоревич. О прорывах. О списках, — Михаил. Голос дрожал. Не от страха за меня. От страха перед ним.

Открыть глаза было сложно, веки казались свинцовыми. Сквозь щель ресниц — тусклый свет черных свечей, колеблющийся на каменном потолке низкого помещения. Сторожка? Погреб? Я лежала на холодном камне, руки и ноги растянуты в стороны, зафиксированы металлическими холодными наручами с выведенными на них рунами. Ритуальный круг, выжженный в полу, пульсировал вокруг меня тусклым багровым светом. Каждая линия горела как раскалённая проволока, высасывая силу. Мои нити – красные, зелёные, фиолетовые — были будто парализованы, заперты внутри. Пустота звенела в жилах.

— ...неразумное дитя. Лезет, куда не просят. Словно мать... — тихий вздох Маковеева. Шаги приблизились. Я замерла, едва дыша, изображая беспамятство, и отчаянно вслушиваясь. Маму вспоминает, сволочь! Да не стоишь и её волоса!

— Твои навыки целительства становятся всё лучше, я оценил, как ты используешь знания, которые я тебе дал, — вот кто научил Михаила так талантливо использовать его дар! Он… мой брат?

Но следующая же реплика расставила точки:

— …мне даже жаль, что ты — не мой сын.

Вот так. Я его ненавижу, я хочу вывести его на чистую воду, а посторонний парень стелется перед ним, мечтая быть его сыном.

— Прорыв в тайге стабилен? — спросил Маковеев, подойдя почти вплотную.

— Да, Иван Игоревич, я успел проверить. Команда Джина там, как вы и предполагали.

Неужели отец имеет какое-то отношение к порталам?..

Шаги снова затихли. Послышался шелест страниц. Я рискнула приоткрыть глаза. Отец стоял спиной, рассматривая что-то в руках.

— Слишком рано... — снова пробормотал он, почти с сожалением.

Он повернулся. Его лицо в мерцающем свете свечей было как маска – непроницаемой, но в глазах горел тот самый холодный огонь одержимости.

Ресурс. Я была не дочерью. Не человеком. Ресурсом.

Он подошёл ко мне. Его нити, яркие и могущественные, лениво обвили его запястья, готовые вплестись в ритуал. Он поднял руку — и наручи на моих руках сжались больнее, вытягивая руки в крест. Я невольно вскрикнула от боли, предательски выдавая себя.

Его взгляд упал на меня. Не удивлённый. Удовлетворённый. Он знал, что я в сознании. Знал, что делает мне больно.

— Проснулась, дочь? — голос был мягким, почти отеческим. От этого стало ещё страшнее.

Он шагнул через пылающую линию круга. Воздух вокруг него завихрился от силы. Багровый свет круга вспыхнул ярче, сжимая мне грудь, вытягивая последние проблески магии, жизни... чего-то важного. Я задыхалась.

Он наклонился. Взял ритуальный клинок. Ядовито-зелёный свет рун осветил его лицо снизу. В глазах не было ненависти. Не было злобы. Была необходимость. Холодная, неумолимая логика палача.

— Твоя сила не пропадёт даром, Руслана, — сказал он, поднимая клинок обеими руками над моей грудью. Острие было направлено точно в сердце.

Энергия круга завихрилась, притягиваясь к лезвию. Время замедлилось. Я видела каждую зазубрину на черном металле, каждую мерцающую руну. Чувствовала леденящую жуть, исходящую от него. Слышала бешеный стук собственного сердца – последние удары перед вечной тишиной.

— Прости, дочь.

Клинок начал свой стремительный путь вниз.