Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо тридцать шестое ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ

Вертфёй, 17 ноября

Мой дорогой Валькур, какие мерзости у нас творятся... Несчастный юноша провинился лишь тем, что поддался чувству, пробуждающему в человеческой душе исключительно добродетель. Он объехал весь земной шар, с великой отвагой преодолевал любые опасности и наконец вернулся к себе на родину. И вот, добравшись чуть ли не до центра Франции, юноша этот попадает в ловушку и теперь испытывает жесточайшие страдания... Что, кроме проклятий, может он посылать своим соотечественникам?.. Подобные злоключения, осмелюсь сказать тебе это, заставляют задуматься над нашими порядками, но я предпочитаю обойти молчанием столь грустные размышления. Я питаю самые дружеские чувства к бедному Сенвилю, и мне горько говорить о его невзгодах.

Из-за Алины и Сенвиля — именно из-за них, Валькур, нам пришлось вынести этот переполох. Но почему я назвал имена Алины и Сенвиля? Почему их объединила капризная судьба? Слушай мой рассказ, и тебе все станет ясно.

Дамы наши, разумеется, трепетали от ужаса, ведь на их глазах в дом вломилась целая орава полицейских, сыщиков и судебных приставов, банда мерзких угнетателей, наводящая страх на любого здравомыслящего и справедливого человека. Кстати, для поддержания порядка в государстве достаточно и того, чтобы граждане были добродетельны и дорожили своею честью... Не чувствую ни малейшей потребности рассказывать тебе о том, что вытворяла здесь эта славная компания визитеров. В общей суматохе заметно выделялся некий упитанный низкорослый урод, размахивавший одновременно шпагой и пистолетом. Хотя этот коротышка производил впечатление охваченного нервической дрожью идиота, он представился королевским советником и к тому же старшим офицером парижской сыскной полиции. Речь его вкратце сводилась к следующему: исходя из интересов государственной безопасности необходимо арестовать офицера, путешествующего под именем де Сенвиль, которое он носит совершенно незаконно, что явствует из ордера на его арест; ныне помянутый сьёр де Сенвиль пребывает в поместье Вертфёй, поблизости от Орлеана; итак, ему, старшему офицеру полиции Никодему Пуссфору, поручено задержать помянутого Сенвиля в означенном поместье, равно как и некую девицу, ранее им похищенную, а теперь выдаваемую им за свою жену; в результате и тот и другая должны быть препровождены в место заключения, что и подтверждается соответствующим приказом.[1]

Ты прекрасно себе представляешь, о чем мы подумали после вступительной речи Пуссфора. Но потерпи немного, и ты узнаешь все, особенно же интересной в этом событии выглядит роль президента.

Произнося свой напыщенный монолог, коротышка обливался потом и дрожал всем телом, как капуцин, спускающийся с кафедры. Между тем наши дамы начали понемногу приходить в себя, тогда как несчастный Сенвиль едва мог унять скорбные стенания своей супруги. Но вот граф де Боле властно и с достоинством преграждает путь полицейскому, действуя как и в прежние годы, когда он вел французские полки в атаку на неприятеля; этот славный воин приказывает наглецам спрятать оружие и покинуть гостиную. Он спросил, почему незваные гости ворвались в жилище благородной дамы, не потрудившись заручиться необходимыми на то документами.

Величественный вид графа, его титул и орденская лента поставили старшего офицера парижской полиции Никодема Пуссфора в неловкое положение. Запинаясь, он пробормотал, что считал себя вправе действовать решительно, поскольку имел на руках приказ и, кроме того, получил особую санкцию от заинтересованных в этом деле лиц. Тогда граф сделал полицейскому форменное внушение. Он сказал, что родительские повеления отнюдь не равносильны приказаниям Мандрена, причем в каждой провинции они должны подкрепляться подписями соответствующих чиновников; что же касается действий парижской полиции, то они сомнительны, ибо ее полномочия не простираются далее последней городской заставы... Затем граф осведомился, от кого именно и по чьей просьбе Пуссфор получил столь значительные полномочия.

Полицейский предъявил конверт с текстом приказа. Прежде чем сломать печать, граф заявил:

«Будьте спокойны, почтеннейший, я беру всю ответственность на себя...»

Затем он повернулся к господину и госпоже де Сенвиль:

«Теперь вы стали моими пленниками, дайте мне честное слово, что без моего ведома вы не покинете пределов этого поместья».

«Господин граф, вы не совсем правы, — поспешно вступил в разговор офицер полиции, — та дама, к которой вы только что обратились, нас нисколько не интересует; приказания даны относительно другой особы, — продолжал коротышка, указав своим перстом на Алину. — Именно ее, госпожу де Сенвиль, мы и обязаны задержать...»

«Если кто и ошибся, то это вы, — парировал граф де Боле, — или же ваш приказ подложный. Девица, на которую вы нам только что указали, приходится госпоже де Бламон родной дочерью».

Затем граф повернулся к Леоноре:

«Госпожа де Сенвиль — эта особа...»

«Господин граф, — возразил полицейский, — позвольте мне усомниться в правоте ваших слов, ведь приказ был мною получен лично от господина де Бламона. Неужели президент мог отдать приказ об аресте собственной дочери? Давайте-ка взглянем на документ, ведь он перед нами».

После прочтения текста отпали последние сомнения: к приказу было приложено описание Алины, которую при всем желании невозможно было принять за Леонору.

«Ах! Я начинаю кое-что понимать!» — вскричала госпожа де Бламон.

Затем она повернулась к полицейскому и сказала:

«Продолжайте, продолжайте же, сударь, и, пожалуйста, ничего от нас не скрывайте. Какие именно специальные указания были получены вами касательно этой молодой особы?»

«По прибытии в Лион я должен оставить ее в монастыре бенедектинцев, сударыня, — ответил полицейский. — Там я прикажу ей спокойно ожидать скорого приезда родителей, а вот господину де Сенвилю придется проследовать со мной до островов Сент-Маргерит, где ему предстоит отбывать десятилетнее заключение».

«Но от кого именно получили вы такие различные предписания?» — спросила госпожа де Бламон.

«Поначалу, сударыня, — отвечал Пуссфор, — был дан лишь общий приказ, который мне предписывал выполнять указания отца де Сенвиля, ведь он опасался, что его сын будет арестован в доме госпожи де Бламон, где, как известно, и скрывается этот преступник. Потребовались дополнительные консультации с господином де Бламоном, так что из-за щепетильности старшего де Сенвиля в день получения приказа я бездействовал; дополнительные указания мне были даны лишь утром следующего дня, при встрече с вышеупомянутыми заинтересованными господами, они-то и объяснили мне все необходимые подробности».

Мой дорогой Валькур, ничего большего нам пока выведать не удалось; поскольку истина продолжает пребывать во мраке неизвестности, я думаю, что ты, не дочитав мое послание до конца, уже начал теряться в самых разных предположениях. Давай же подумаем вместе, а о прочих занимательных событиях я тебе расскажу немного позже.

Прежде всего, совершенно ясным представляется то, что господин де Бламон откровенно переговорил с отцом де Сенвиля; президент, вероятно, употребил все свое красноречие, с тем чтобы Алина была арестована по приказу, касающемуся Леоноры. Алине, которая якобы в тысячу раз виновней, наказание пойдет только на пользу; Леонору пока никто не разыскивает; остальные же заботы президент берет на себя, лишь бы удалось добиться главного — разлучить Сенвиля и Леонору. Госпожа де Бламон, пожалуй, оставит Леонору у себя в доме; в таком случае президент спустя некоторое время лично приедет туда и заберет девушку, чтобы определить ее в какой-нибудь монастырь. Если же кто-нибудь начнет искать Леонору, то в монастыре найти беглянку будет нетрудно. Господин де Сенвиль, мало заботившийся о судьбе Леоноры и желавший только избавить от ее общества своего сына, разрешил президенту действовать по его усмотрению, лишь бы де Бламон не чинил препятствий аресту молодого человека в поместье Вертфёй. Итак, Алину под полицейским эскортом доставят в Лион, где ее без промедления выдадут замуж за Дольбура, да и сам президент не замедлит присоединиться к новобрачным. Мой друг, таковы мои предположения, которые, кстати говоря, разделяют и все другие гости. Теперь перехожу к рассказу об остальных событиях, ибо время не ждет.

«Можете быть свободны, сударь, — сказал граф полицейскому, когда тот дал все необходимые разъяснения, — передайте тем, кто вас сюда послал, что граф де Боле, командующий в Орлеане и генерал-лейтенант королевской армии, берет на себя ответственность за судьбу арестованных. Так что ступайте; даю вам слово, что через три дня эти молодые люди предстанут перед министром».

«Ваше сиятельство, — пробормотал полицейский, почтительнейше склонившись перед графом, — разумеется, я покорнейше вам подчиняюсь, но войдите в мое положение: я рискую должностью, если вы не соблаговолите дать мне письменное подтверждение».

Взяв в руки письменные принадлежности, генерал, не задумываясь, подписал требуемую бумагу. После этого презренный альгвасил вместе со своей бандой убрался прочь. Пронырливые мошенники, впрочем, умудрились подхватить все, что встретилось им по пути, таков уж у этих жуликов обычай.[2]

Как только полицейские оставили нас в покое, все присутствующие принялись наперебой осуждать гнусные проделки президента. Но, поскольку все разговоры сводились к тому, что недавно мною было названо нашими с тобой догадками, я незамедлительно перехожу к описанию других не менее важных событий.

Когда все было высказано и общество успокоилось, граф открыл конверт и пробежал глазами текст приказа.

«Как, сударь, — с удивлением обратился он к Сенвилю, — неужели вы граф де Кармей? Я прекрасно знаю вашего отца».

«Граф де Кармей! — вырвалось у госпожи де Бламон. — Но правильно ли вы прочитали? Может быть, какая-нибудь ошибка?.. О Небо! Леонора, нет, я не выдержу стольких ударов судьбы... Бедное дитя... обними меня, ведь я твоя мать...»

Нервы госпожи де Бламон не выдержали нового потрясения: дав волю своим чувствам, она потеряла сознание в объятиях Леоноры.

«Великий Боже, — воскликнула Леонора, — доброта этой милостливой дамы не знает границ, что же она все-таки хотела сказать? Я ее дочь!.. Ах! Если бы так все обстояло в действительности!»

«Да, вы действительно дочь госпожи де Бламон, которой мы сейчас должны оказать помощь, — сказал я тогда. — Она нисколько не ошиблась; мы располагаем всеми необходимыми доказательствами тому. Сенвиль, помогите же вернуть вашей жене нежнейшую из матерей».

Удивление присутствовавших при этом объяснении просто не поддается описанию; граф, не посвященный в суть дела, вообще ничего не понимал. Госпожа де Сенневаль, особа более сведующая, убеждала Леонору, что ее никто не собирается обманывать; Алина, находившаяся в крайнем замешательстве в конце концов поспешила на помощь своей матери, а та, придя в себя, снова бросилась в объятия Леоноры. Вскоре все встало на свои места: я предъявил собравшимся письмо кавалера де Мелькура, а также полученные в Пре-Сен-Жерве показания; одни документы прекрасно дополняли другие, так что Клер де Бламон (в дальнейшем мы будем звать ее по-прежнему Леонорой, иначе трудно будет разобраться в истории ее приключений) теперь уже никак не могла сомневаться относительно обстоятельств своего появления на свет.

«Так вот почему госпожа де Керней меня ненавидела, — сказала Леонора, падая на колени перед своей настоящей матерью, — вот почему на мою долю выпадали одни проклятия... О сударыня, — продолжала девушка, подчинявшаяся скорее правилам приличия, а не истинному чувству (эту особенность характера Леоноры нельзя упускать из виду в дальнейшем), — о сударыня, стоя перед вами на коленях, я умоляю вас не лишать меня радости, которой я не знала ранее по прихоти злой судьбы; появившись на свет с душой нежной и чувствительной, я не могла насладиться материнской любовью, ибо попала в руки свирепейшей из женщин, отказывавшей мне буквально во всем... Сенвиль, скорее же следуй моему примеру, припади к стопам нашей дорогой матери; умоляй ее простить наши случайные прегрешения и не мечтай взять меня в жены, не испросив ее согласия».

И вот этот симпатичный молодой человек, взволнованный гораздо более, нежели его подруга, со слезами на глазах бросается в ноги госпоже де Бламон.

«О сударыня, — говорит он ей, — будьте великодушны, простите мне мое преступление!.. О, эти преступления!..»

«Великий Боже, — живо ответила ему милосердная хозяйка дома, — но я не нахожу за вами никаких преступлений; единственный ваш грех заключался в том, что вы страстно полюбили Леонору, — я тоже когда-то любила; поднимайтесь же скорее, Сенвиль... Леонора стоит перед вами, я хочу, чтобы вы приняли ее из моих рук...»

Вряд ли мне удастся достаточно выразительно описать тебе столь трогательную картину: женщина, достойная всяческого обожания, встала между милыми супругами... Алина обнимает поочередно то мать, то сестру... Нет, мой друг, нет, одна лишь природа сумела бы придать этой восхитительной картине надлежащие краски, искусство здесь попросту бессильно...

Между тем мы попытались с предельной краткостью ввести графа де Боле в курс дела.

«Занятные, однако же, происходят события, — удивленно сказал он, приблизившись к госпоже де Бламон. — Моя дорогая и старая подруга, — продолжал граф, беря ее за руку, — видите, мне трудно удержать слезы... Но к чему было скрывать тайну? Почему вы мне ничего не сказали раньше? Теперь наш дорогой Сенвиль стал и моим сыном. А несчастная Алина, с которой поступили столь несправедливо... Какой ужас!.. Ну, довольно, довольно, ведь теперь все успокоилось, и я беру молодых людей под свое покровительство. Я готов пожертвовать жизнью, коль скоро им начнет угрожать какая-нибудь новая опасность».

Охваченные одним душевным порывом, все мы бросились благодарить славного и доброго генерала: его окружают, ему выражают живейшее одобрение, оказывают трогательные знаки внимания. Госпожа де Бламон, не помня себя от радости, кинулась обнимать графа.

«О мой любезный граф, — сказала она, — да, если вы по-настоящему когда-то меня любили, то оградите эти милые создания от возможных несчастий».

«Даю вам честное слово, — отвечал растроганный де Боле, — разве я могу поступить иначе, когда я вижу само олицетворение любви, счастливого брака, искренней дружбы и эти люди умоляют возвратить им их законные права; кроме того, я дружу с Кармеем вот уже тридцать лет, мы воевали вместе в Германии и на Корсике... Да, теперь он в отчаянии из-за ста тысяч экю... А вы, значит, решили прикинуться мертвецами?» — продолжал граф, обращаясь к чете де Сенвиль.

«Верно, сударь, — ответил юный возлюбленный Леоноры, — рассказывая нашу историю, я посчитал целесообразным умолчать об этом; Леонора написала своим родителям, что не в силах более терпеть свою ужасную судьбу, и сначала бежала из монастыря, чтобы соединиться с предметом своих желаний, но затем, осознав всю непристойность такого поступка, решила отказаться от нашей встречи. Бегство из монастыря поставило девушку перед выбором: или пренебречь любовью, или пойти на обман. В конце концов она предпочла второе и решила разыграть самоубийство. Мы постарались придать нашей мистификации по возможности более правдоподобия: письмо было вложено в плотный конверт, спрятанный в одном из платьев Леоноры, а само платье — брошено в речку. Когда платье попадет кому-нибудь в руки, полагали мы, конверт распечатают, относительно владелицы платья сомнений, разумеется, не возникнет, а после того как письмо прочитают и любой житель нашей провинции убедится в смерти Леоноры, исчезновение ее трупа отнесут на счет диких зверей. Я написал своему отцу, что в безутешном горе уезжаю в Россию и что ему никогда не услышать о несчастном сыне, которого он пожелал принести в жертву. На родине у меня оставался друг, которому я поручил сообщить графу де Кармею по прошествии трех месяцев после нашего с Леонорой отъезда о моей смерти; таким образом, я надеялся убедить всех в моей гибели, поскольку розыски беглецов представлялись мне крайне нежелательными. По моим сведениям, друг выполнил это поручение; что же касается моего отца, то он оправился от потери сына значительно скорее, чем от утраты ста тысяч экю».

«Вот, оказывается, что стояло за письмом кавалера де Мелькура, — вмешался в разговор граф. — Смелее, смелее, друг мой, — добавил он с такой пылкостью, что каждый из нас непроизвольно проникся к нему чувством живейшей симпатии, — смелее, мы с честью выберемся из всех затруднений! Будьте уверены, повторяю вам еще раз, ваш отец расстраивается из-за потери ста тысяч экю, остальное ему безразлично; тьфу, пропасть! Если бы нам удалось получить назад хотя бы половину похищенных инквизицией слитков... Уверен, Кармей тогда станет более благожелательным к своему сыну... Но я не отказываюсь от мысли вернуть эти слитки, право же, не отказываюсь. Нужно поговорить с министром, послать ноту протеста, ведь инквизиторы совершенно обнаглели, и испанский король просто обязан навести порядок — это его долг».

Затем, повернувшись к Алине, он сказал:

«О дитя мое, ты не беспокойся ни о чем, по сравнению с другими тебе грозит наименьшая опасность; тайные происки президента вскроются даже при самой поверхностной проверке, потому что приказа о твоем аресте на деле не существует, арестовать могут только госпожу де Сенвиль, и, значит, бояться тебе тут нечего; находящееся в руках сыщиков описание твоей внешности — обычная служебная ошибка; зато Леонора должна опасаться наихудшего, но я постараюсь избавить эту девушку от неприятностей».

Мы было обратились к графу со словами искренней благодарности, но здесь нам объявили, что обед уже подан и всем пора усаживаться за стол. Ободренные самыми радужными надеждами и уже успевшие отвыкнуть от них из-за недавних тяжелых испытаний, мы наслаждались мирным спокойствием, и радостные улыбки светились на лицах собравшихся.

На следующий день мы решили действовать: прежде всего необходимо было скрыть от президента историю Леоноры; в обществе она будет появляться исключительно как дочь графини де Керней; получив воспитание в доме графини, она, естественно, носит ее имя и, кроме того, имеет право на причитающееся дочери наследство; после того, как в Версале уладится дело с приказом об ее аресте — а граф предполагал, что на это потребуется не более суток, — нужно будет подыскать толкового и надежного стряпчего, который бы отправился вместе с молодыми людьми в Ренн, для того чтобы заняться возвращением Леоноре наследства.

«Вы не должны мучиться угрызениями совести, — сказал граф госпоже де Бламон, видя, что принятое решение не вызвало у нее энтузиазма, — щепетильность ваша мне хорошо известна, но в данном случае она не ко времени, ибо человек мудрый из двух зол выбирает меньшее. Либо вы можете признать Леонору своей дочерью, хотя с таким субъектом, как президент, добиться такого признания вряд ли возможно, ведь с самого рождения несчастного ребенка де Бламон начал плести интриги против него, так что, если злодей вновь столкнется с этой девушкой, ей придется ожидать лишь очередных мучений. Либо Леонора может остаться по-прежнему графиней де Керней, но тогда она должна получить свое законное наследство».

«А что если среди наследников госпожи де Керней, — сказала госпожа де Бламон, — окажутся люди, которых данные действия, к прискорбию, ввергнут в разорение?»

«Да, случай выйдет пренеприятнейший, — сказал граф, — однако же добровольные пожертвования со стороны Леоноры — а она, разумеется, не замедлит их сделать — помогут свести возможный ущерб к минимуму, так что здесь мы сталкиваемся с меньшим злом; гораздо худшее произойдет тогда, когда Леонора окажется во власти президента. И, кроме того, — продолжал граф, — разве вы не подумали о том, что достоянием общества станут кое-какие непристойные подробности этой истории, коль скоро мы решим следовать по второму пути? С нашего президента хватит и одной дочери, я имею в виду Софи, с которой он вытворял что-то омерзительное, поэтому не станем снова возбуждать его порочную душу; Леонора же и так испытала много горя со своей мнимой матерью, поэтому лучше избавить девушку от притязаний ее истинного отца... Ну, а каким наследством осчастливите вы Алину? Знаете, я крайне обеспокоен ее будущим. Неужели вы полагаете, что я потерплю, чтобы хоть как-то уменьшить ее приданое — приданое, которое позволит достойно существовать нашему дорогому Валькуру, прекраснейшему и благороднейшему молодому человеку?..»

«О сударь! — воскликнула Алина. — Пусть эта мысль вас не останавливает: Валькур вовсе не стремится завладеть моим приданым, да и я сама готова отказаться от наследства, если Леонора не получит своей доли».

«Нет, — возразил граф, — Леонора не примет от Алины столь великодушного подарка, ведь она и так вправе рассчитывать на солидное состояние; Леонора и без вас проживет безбедно, если заявит права на наследство графини де Керней, так что пусть уж она и пользуется этим состоянием; давайте же остановимся на моем первоначальном предложении и оставим все как оно есть — так всем будет лучше».

«Но эти наследники, которых мы собираемся лишить имущества, никак не дают мне покоя», — продолжала волноваться совестливая госпожа де Бламон.

«Черт возьми! — воскликнул граф. — Если на то пошло, мы им передадим права на золотые слитки, находящиеся пока в Мадриде*.

После того, как все вдоволь посмеялись над шуткой графа, мы единодушно набросали программу действий, сводившуюся к трем основным пунктам.

1. Прежде всего, надо попытаться отменить приказ об аресте. За Алину беспокоиться пока не приходится, поскольку задержать ее хотели вследствие происков президента, настолько грубых, что они станут очевидными при малейшей проверке документов. Президент скорее всего будет молчать как рыба, опасаясь уронить свою репутацию, ведь после провала рискованной авантюры с арестом поднимать шум, по меньшей мере, неблагоразумно.

2. Граф де Кармей должен узнать о браке, заключенном между де Сенвилем и Леонорой, причем брак этот требуется поскорее оформить со всеми религиозными и гражданскими формальностями, без которых супружеские отношения с юридической точки зрения не существуют.

3. Необходимо доказать, что Элизабет де Керней, ранее считавшаяся умершей, на самом деле бежала за границу вместе со своим женихом. Тогда она может претендовать на наследство, оставшееся после графа и графини де Керней.

После того как мы пришли к единодушному решению и набросали кое-какие предварительные проекты, после раздумий об удивительной судьбе Леоноры, которая с первого дня своего существования была приговорена своим отцом к смерти и теперь снова может попасть в лапы этого опаснейшего злодея, после того как мы осыпали эту девушку знаками самого искреннего и нежного внимания, мы, наконец, позволили себе отдохнуть и с удовольствием выслушали рассказ прекрасной Леоноры. Поскольку же рассказ этот изобилует приключениями, да и к тому же я успел тебе поведать о множестве недавних происшествий и утомился, то историю Леоноры жди в следующем моем письме.