Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо сорок пятое ГОСПОЖА ДЕ БЛАМОН — ВАЛЬКУРУ

Париж, 12 января

Сегодня я надеялась иметь удовольствие встретиться с Вами и с Детервилем на ужине у графа де Боле. Однако последние новости повергли меня в смятение, и я вряд ли смогу вообще выходить из дома; душа моя истекает кровью, все мои лучшие чувства поруганы. Мошенник!.. И я обманывалась его ласками, думала исправить его характер, смягчить моими неустанными заботами его буйный нрав... Казалось, он находился всецело в моих руках, мне достаточно было только отдать приказ, но, увы, вероломный негодяй искусно расставил свои коварные сети... Для него нет ничего святого: он презирает законы и добродетель, безнаказанно переступает непреложные правила человеческой морали! О времена! О нравы! Мне становится стыдно за то, что я родилась в столь отвратительную эпоху.

Шестого января, в девять часов утра, господин де Бламон предъявил настоятельнице монастыря сестер-урсулинок в Орлеане письменный приказ, в соответствии с которым девица Софи, содержащаяся там по просьбе госпожи де Бламон, должна была немедленно поступить в полное распоряжение президента... Предупрежденная мной о возможном появлении господина де Бламона, настоятельница заподозрила неладное; она отвечала, что знать не знает никакой Софи, в монастыре будто бы не живет монахиня, носящая такое имя. Уловка эта, однако же, не помогла, ибо президент пригрозил обыском в том случае, если настоятельница решит затягивать переговоры. Изрядно перепугавшись, добрая настоятельница не осмелилась скрывать Софи у себя в монастыре; несчастная девушка была выдана президенту и, таким образом, снова очутилась в пучине порока. Вот эти приказы, которые должны защищать общественную нравственность... Предъявите мне другой пример более гнусных и более опасных злоупотреблений, и я перестану жаловаться.[63]

В итоге Софи оказалась в замке Бламон, где она находится под неусыпным наблюдением дворецкого, поместившего пленницу в отдельную комнату, куда не имеют права входить посторонние посетители.

Президент оправдывал свой жестокий поступок следующим образом.

Вот уже длительное время, по его словам, я не разрешаю Алине выйти замуж за прекрасного жениха; из-за моих предательских советов Алина отказывается повиноваться родному отцу. Но я будто бы не удовлетворилась простыми уговорами, кроме того, решила прибегнуть к хитрости. Неизвестно откуда я вытащила на свет некую жалкую особу, с которой Дольбур, действительно, жил крайне непродолжительное время как с любовницей. Пригласив упомянутую дульцинею к себе в поместье, я предложила ей разыграть недостойную комедию. Софи назвалась родной дочерью де Бламона, якобы похищенной им еще в младенчестве; преступный отец будто бы намеревался потом передать бедняжку сладострастному Дольбуру. Посредством изложенной выше хитрости я устраняла Дольбура из числа вероятных женихов Алины, ведь тогда его можно было обвинить в сожительстве с двумя родными сестрами. Президент считает всю эту историю омерзительной выдумкой, которую сумел мне навязать некий дьявольски хитрый негодяй, намеревающийся окончательно погубить семейство де Бламон. И этот дьявольски хитрый интриган — это Вы, мой дорогой Валькур. Похоже, президент начинает оказывать Вам маленькие знаки внимания, так что ждите неприятностей... Будем вести себя осторожно, ведь опасности угрожают нам со всех сторон. Затем де Бламон, рассчитывая подкрепить свои обвинения письменными доказательствами, предъявил мне известное Вам подложное свидетельство о смерти Клер де Бламон. «Итак, — добавил президент, — моя дочь Клер давно уже умерла, что подтверждается выписками из приходских книг. Значит, особа, называющая себя Софи, незаконно присвоила себе имя Клер и я имею полное право задержать мошенницу. По-видимому, вы плетете против меня какие-то интриги, поэтому и решили прибегнуть к помощи авантюристки Софи. Пожелай я предать это дело гласности, вы давно были бы арестованы, но я пока не хочу ссориться с женщиной, которую продолжаю уважать и любить, несмотря на ее коварство. Всему виной здесь — известный подлец, почему-то пользующийся у вас авторитетом. И мне известно, что, вопреки моему желанию, вы стремитесь выдать Алину за этого негодяя».

Руководствуясь всеми этими соображениями, президент арестовал Софи, а чтобы я не сумела ее отыскать, испросил у министра право содержать помянутую авантюристку в надежном месте, условившись выплачивать пленнице небольшую пенсию.

Президент уверял меня, что Софи проживает в замке Бламон в качестве заложницы и, как только я образумлюсь, он тотчас же отошлет бедняжку в какой-нибудь отдаленный монастырь.

Так лгал мне этот лицемер. Да, он жестоко отомстит несчастной девушке, по воле рока оказавшейся в моем поместье. Несомненно, она скоро станет жертвой развратного злодея. Но как он себя вел... Наконец-то я поняла отвратительную душу моего супруга; видите ли, он по-прежнему считает Софи своей родной дочерью, хотя, по счастью, она ею не является. Президент держится со мной подчеркнуто любезно, ночью мы спим вместе. Если верить де Бламону, то он чувствует себя так, как будто вернулись первые дни нашего супружества, когда сердце его горело ко мне искренней любовью.

Вот с каким человеком приходится мне общаться; судьба моя зависит теперь от опаснейшего мерзавца. О мой отец! Перед свадьбой вы обещали мне долгое и счастливое супружество! Если бы вы видели, в каком ужасном положении ныне я обретаюсь!

Пока я вынуждена притворяться, ведь на мне лежат заботы о судьбе моих дорогих дочерей; я решила сохранить с президентом наши прежние отношения: вряд ли стоит рассеивать приятные заблуждения де Бламона, а не то он и в самом деле наведет в деревне соответствующие справки, чего ни в коем случае нельзя допустить. Я не променяю Алину и Леонору на Софи. По правде говоря, президент удерживает у себя простую крестьянку, но если я начну против этого протестовать, место Софи займут мои родные дочери.

Итак, я считаю своим долгом представить министру подробный отчет о последних происшествиях. Граф де Боле пообещал довести отчет до сведения министра. Вряд ли президент сможет привести какие-нибудь новые факты. Допустим, он назовет Софи авантюристкой и будет отрицать свое отцовство; я не стану ему возражать и только скажу, что никогда не стремилась выдавать Софи за мою родную дочь. Таковой я ее считала по ошибке, но когда выяснилось, что Клер де Бламон действительно умерла, что несомненно будет доказывать президент, я сразу же отказалась от прежних претензий. Зачем мне разочаровывать президента? Пока он, ничего не зная о происхождении Леоноры, принимает Софи за Клер де Бламон и ни в чем не подозревает мадемуазель де Керней. Гнусный характер, каким де Бламон обладает по воле Неба, мне прекрасно известен; если президент разоблачит Леонору, то процесс о наследстве, оставшемся после смерти ее мнимой матери, может затянуться на долгие годы.

Процесс этот мы начинаем, уступая просьбам графа де Боле. Перспектива разорить дальних родственников госпожи де Керней меня, разумеется, нисколько не радует. Вы, Валькур, не представляете, как страдает моя деликатная душа, когда я думаю о последствиях предстоящей судебной тяжбы; процесс этот, по правде говоря, абсолютно незаконный, и я всегда была настроена против него; однако я должна перешагнуть через неуместную в данном случае деликатность, так как мы не вправе обнародовать обстоятельства, сопровождавшие рождение Леоноры, если хотим избавить себя от новых несчастий и неприятностей. Даже в качестве супруги маркиза де Керней Леонора не убережется от интриг президента, который в подобных делах отличается дьявольской изобретательностью. Допустим, президенту не удастся справиться с Леонорой, но тогда, к великому моему сожалению, он выместит всю свою злобу на Алине. Итак, из двух зол я выбираю меньшее; отношение мое к де Бламону не изменится, хотя я и буду терзаться угрызениями совести оттого, что мне все-таки довелось пойти на уступки злодею. Оставшись в комнате одна, я проливаю горькие слезы, меня печалит то, что я предала милую Софи, девушку нежную и порядочную, добродетельную и религиозную, — и ради кого? Леонора, очевидно, не может похвастаться даже частью из достоинств Софи; впрочем, Леонора — моя дочь, а Софи для меня никто. Но как избавить Софи от домогательств известного Вам человека? Что нам придумать? Согласившись подарить роду де Керней неожиданную наследницу, которая, поистине, не имеет к этой семье ни малейшего отношения, я, пожалуй, могу облагодетельствовать президента и мнимой дочерью, не правда ли? Разве не позволено достойным людям прибегать к хитрости, если они хотят спасти невинную девушку от кровожадных злодеев?

Продолжая сохранять впечатление, что Софи моя родная дочь, я всегда смогу эффективно противодействовать планам отвратительного Дольбура. Леонора ничего от этого не потеряет, ведь ее имя произноситься не будет. Она, кстати говоря, не испытывает особой нужды в официальной перемене родителей. Таким образом, я добьюсь освобождения Софи и упрочу счастье Алины. Ах! Напрасные надежды, так как президент предъявит злополучную выписку из приходских книг. Я, конечно же, легко разоблачу подлог, но тогда пострадает Леонора. Какое затруднительное положение! Раньше я благословляла те дни, когда мои дочери появились на свет. Увы, похоже, это были несчастнейшие дни моей жизни.

Что ж, придется уступить обстоятельствам и оставить Софи; да и чем я могу помочь этой несчастной девушке? Разве что благими пожеланиями; поскольку речь идет о счастье моих родных дочерей, я должна уступить... должна. Неужели бывают такие роковые моменты, когда Небо перестает поддерживать добродетель, так что порядочные люди не могут более надеяться на спасение? Если да, то от девушек следует тщательно скрывать эту суровую истину. Как иначе наставники заставят своих воспитанниц идти по тернистому пути добродетели? И какую наставницы извлекут на этом пути для себя пользу? Им ведь все равно не избежать капканов невоздержанности и порока.

Быть может, мне удастся смягчить президента, если я не буду выказывать моего раздражения? Пусть торжествует обманщик, мое поведение от его торжества нисколько не изменится. При виде моей совершеннейшей покорности де Бламон, вероятно, откажется от своих грязных замыслов в отношении Алины. Но Софи, которую я так долго считала родной дочерью... Легко ли мне пойти на предательство? Ну что ж! Покорность свою постараюсь объяснить природной мягкостью характера; я скажу президенту: «Софи — очаровательная девушка; она в вашей власти; умоляю вас, сделайте все, лишь бы только она была счастлива».

И почему я не отправила Софи в деревню Берсей, где живет ее любезная кормилица? Сейчас девушка уже вышла бы замуж. Какие глупости! Разве такой негодяй, как президент, когда-нибудь угомонится? Вероломный интриган, ради удовлетворения своих низменных страстей он не пожалеет ни сил, ни золота, ни друзей. Даже если бы я и отослала Софи в деревню, ей пришлось бы нелегко. Одним преступлением больше, и только... Но меня прерывают... Завтра я допишу это письмо.

13 января

Вы мне не поверите, но вчера вечером президент как ни в чем не бывало вошел в мою спальню. С благодушным видом он потребовал от меня дани Гименею, ожидаемой из рук Амура, лицо мое, вероятно, выглядело несколько изумленным, хотя я и старалась сдерживать эмоции. Президент заговорил первым. По его словам, он желает всем только добра, а в истории Софи ему пришлось играть роль стороннего наблюдателя. Во всем виноват Дольбур; мой потенциальный зять якобы стеснялся того, что его любовница живет в одном доме с будущей тещей, оттого-то он и заручился приказом об аресте Софи.

«Я провинился перед вами лишь тем, — продолжал президент, — что не предупредил вас об аресте Софи; но как я мог это сделать? Вы ведь пока не отказались от бредовых идей нашего мнимого с нею родства. Вы бы начали мне перечить, а мне бы не хотелось с вами ссориться, ведь я искренне желаю загладить мои прежние прегрешения; простите же мне эту маленькую тайну ради того глубочайшего почтения, что я к вам испытываю. Ваше доверие — предел моих желаний, — продолжал президент, — красотой вы превосходите прочих женщин... такие дивные черты лица; какие редкие нравственные добродетели... Мне ссориться с вами, судиться? Зачем?»

«Но Софи находится в вашем замке», — отвечала ему я, прервав поток льстивых комплиментов.

«И правда, — проговорил президент, удивленный моей осведомленностью. — Она в моем замке: Дольбур попросил меня приютить эту девчонку на некоторое время, и я не смог отказать моему старому другу».

«И когда же Дольбур заберет ее оттуда?»

«Он отошлет ее, — отвечал мне президент с таинственным видом, который имеют обыкновение принимать мошенники, намеревающиеся задурить голову честным людям, — отошлет ее в монастырь в глубине Гаскони. Там ей будет хорошо. Дольбур положит ей приличную пенсию. О! Вы еще не знаете Дольбура. По-моему, вы всегда относились к нему крайне несправедливо. Прекраснейший человек, строгий моралист, неиспорченная натура, откровенный друг. А его непосредственность! Ах, поверьте мне, только Дольбур сможет сделать нашу Алину счастливой! Что и говорить, вы по-прежнему продолжаете верить нелепым басням? (Я молчала.) Слишком много людей заинтересовано в том, чтобы ввести вас в заблуждение. Обманщики... А Валькур... Умоляю вас, не доверяйте этому интригану: мне еще не приходилось сталкиваться с таким ловким плутом».

«Минуточку, сударь, — возразила я, не выдержав этой беспримерной наглости; мне захотелось выяснить, как далеко зайдет президент в своей лжи. — Минуточку! Раз уж вы начали оправдываться, будьте любезны объяснить, почему полицейский служащий попытался в Вертфёе арестовать Алину вместо Леоноры? Я сама видела приказ об аресте Алины, подписанный лично вами. Но почему вы намеревались арестовать мою дочь вместо супруги Сенвиля?»

Друг мой, преступная физиономия де Бламона внешне казалась невозмутимой. Какое искусное притворство!

«Я? Я отдал приказ арестовать мою собственную дочь вместо Леоноры? — воскликнул президент. — Что вы такое говорите? Ведь я узнал о приезде Сенвиля в Вертфёй из светских разговоров. Вот еще неудача: я могу на вас рассердиться. Почему вы не сообщили мне об этом происшествии раньше? И в каком неудобном положении я бы оказался, задай мне кто другой вопрос на эту тему!»

«Так вы все отрицаете?» — в раздражении бросила ему я, поднимаясь с кресла.

«Ну будет, — продолжал президент с улыбкой, — теперь я вижу, что вы надо мной пошутили; но если вы не успокоитесь, то я и в самом деле рассержусь. Я и так обременен недостатками, потому-то и не надо выдумывать новые; спите спокойно: с Алиной ничего не случится, я не собираюсь ее похищать, но только прошу вас выдать ее за Дольбура, ведь я не намерен отказываться от прежних планов. По зрелом размышлении вы, смею надеяться, дадите согласие на этот брак».

Между тем я снова села в кресло; мне стало ясно, что я совершила грубую ошибку, проговорившись о Леоноре; лучше было бы вообще не упоминать ее имени, потому что президент несомненно отрицал бы любое мое обвинение...

«Я верю вам, — сказала я с напускным спокойствием де Бламону, — да, верю вам. Вы говорили мне о каких-то моих врагах, но и у вас, вероятно, имеются недоброжелатели. Они обвиняют вас в том, что вы отдали этот мерзкий приказ. Даже я была введена в заблуждение».

«Враги, враги! У кого их сегодня нет? Должно быть, только у круглых идиотов; но все эти наветы... Клянусь честью, я презираю клеветников до такой степени, что даже не буду спрашивать, кто именно сообщил вам эту очевидную чушь».

Разглагольствуя, президент несколько возбудился. Он снова говорил мне комплименты, не давая в ответ раскрыть и рта. Затем начались заигрывания. Я не посмела ему отказать, ибо решила притворяться до конца. Никогда я еще не видела его таким страстным — точнее сказать, развратным; подобные люди не ведают мирных радостей любви и потому предаются бесстыдному распутству; но злокозненный характер этого человека проявился и тут. Послушайте только, что он мне наговорил,[64] утопая в наслаждениях.

«Красавица! — пробормотал он, рассматривая мое обнаженное тело. — Нет, смерть не посмеет разрушить этот великолепный шедевр природы. Законы естества над вами бессильны: разложение не коснется этой прекрасной плоти. Никогда, даже по завершении жизненного пути, вы не перестанете быть красивой, иначе природа потеряет свой наилучший образец».

С такими мыслями де Бламон, достигший величайших наслаждений, погрузился в чувственное опьянение. Тонкий, однако же, получился у него намек на ужасные вещи.

Друг мой, не знаю почему, но поведение президента начинает меня сильно беспокоить, почему это вдруг он воспылал ко мне страстью? Он не ухаживал за мной с такой настойчивостью даже в первые годы нашего супружества. Как объяснить этот неожиданный поворот событий? Если бы президент действительно меня любил, искренне желал исправить свои ошибки, навряд ли бы он стал усугублять свою вину. Он мне постоянно льстит и вместе с тем обманывает; ласкает и одновременно повергает в смятение. Увы! Я трепещу от страха! Чего он от меня хочет? Зачем ему прибегать к хитрости? Разве он не сильнее меня? Обманывают, как правило, тех, кого боятся; ложь — мощное оружие в руках раба; слабому допустимо лгать, но сильный обманом только себя унизит. Ах, видимо, мне на роду написано пасть жертвой де Бламона, независимо от того, будет ли он меня хвалить или унижать, ласкать или подвергать оскорблениям. О моя Алина! Ты, пожалуй, также станешь его жертвой: я не смогу вырвать тебя из цепких лап этого злодея. Валькур, слезы невольно капают из моих глаз. Голова пошла кругом. Привыкшая к невзгодам душа трепещет от новых страхов; иногда мы, обессилев под тяжестью наложенных на нас цепей и устав от страданий, мечтаем прекратить наше бренное существование. О Валькур, если нас вынудят разлучиться, если я умру, к несчастью для Алины, не пожалейте жизни, друг мой, оберегайте это слабое создание от опасностей. Храните в памяти образ матери, благодаря которой Вы и познакомились с Алиной. Иногда Вы будете думать обо мне: «Она меня любила, желала соединить со мной свою дочь в счастливом браке. Увы, Провидение было против нас. Я вспоминаю о матери и дочери со слезами сожаления. И в загробной жизни я буду хранить о них благодарную память».

Прощайте. От расстройства перо выпадает у меня из рук... Я не могу побороть эти печальные мысли. Природа иногда любезно предупреждает нас о несчастьях, которые вот-вот обрушатся на нас по ее воле. Постарайтесь успеть на ужин к графу, я непременно там буду.