Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо шестьдесят седьмое ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ[80]

Вертфёй, 6 мая

Пролетели те счастливые дни, когда я проводил с пером в руке безмятежные часы досуга, сообщая тебе о событиях веселых и занимательных, прогоняя твою печаль рассказами, которыми забавлялись наши нежные подруги! Я бы сравнил строки этого печального письма с ядовитыми змеями, собирающимися впиться в твое сердце; впрочем, я и так сказал слишком много; распечатывай пакет и трепещи от ужаса: соберись духом, я не намерен обманывать тебя словами утешения. Слишком хорошо я знаю тебя, Валькур, слишком уважаю, чтобы унижать друга неуместной сентиментальностью. Нет... Прочти мое письмо и расстанься с жизнью... После таких потерь я не стану удерживать тебя в этом жестоком мире. Откажись от жизни, Валькур, ты не встретишь в ней ничего, кроме терний; пусть душа твоя соединится с тенями наших подруг. Перечитай мое письмо еще раз и готовься сойти в могилу.

Едва лишь мне сообщили о болезни госпожи де Бламон, как я сразу же поспешил в Вертфёй. Посыльный прискакал за мной на лошади, дабы я не потерял ни минуты; слуга этот передал мне послание к графу де Боле, кого также просили присоединиться ко мне; поскольку же граф накануне моего отъезда отправился с инспекцией в те же самые края, куда намеревался отправиться и я, то, оставив письмо на почте, я поскакал в Вертфёй в одиночестве. Прибыв двадцать четвертого числа в поместье госпожи де Бламон, я застал его обитателей в крайнем волнении: болезнь нашей достойной уважения подруги обострилась, приступ, случившийся с ней двадцать второго числа, сопровождался симптомами тревожными и подозрительными. Врач потихоньку шепнул мне на ухо, что перелом, вероятно, наступит на следующий день, а больная при неблагоприятном исходе через три дня отойдет в лучший мир. С Алиной я этой новостью, разумеется, не поделился, ведь ее чувствительное сердце и так обо всем догадывалось. Мне сообщили, что госпожа де Бламон с нетерпением ожидает моего приезда. Не теряя времени даром, я поднялся к больной, чтобы выразить ей мое искреннее сочувствие и узнать, чем могу быть ей полезен. Увидев меня, она протянула мне руку и, слегка сжимая мое запястье, сказала:

«О друг мой, боюсь, мы скоро расстанемся...» Я обратился к ней со словами утешения.

«Полно! — отвечала она — На все Божья воля; я хотела вас повидать, чтобы познакомить с моим завещанием».

«Излишняя предосторожность; зачем предаваться меланхолии, когда остается верная надежда на выздоровление?»

«От завещания не умрешь, друг мой... не умрешь, зато чувствуешь себя спокойнее».

С этими словами она дала мне какую-то бумагу, попросив прочитать ее вслух.

Я расскажу тебе лишь о тех пунктах завещания, что имеют непосредственное к тебе отношение, хотя все, написанное этой достойной женщиной, неизменно вызывало бы у тебя живейший интерес.

Все свое достояние, которым не мог распоряжаться президент, госпожа де Бламон оставляла Алине. В завещании говорилось, что Алина должна быть выдана замуж за Валькура, президента просили не нарушать последнюю волю супруги и не препятствовать счастью дочери. Имущество оставалось за одной Алиной и в том случае, если ее принудят к иному браку, но тогда оно не должно было входить в общее имущество супругов. По воле госпожи де Бламон в Вертфёе будет учрежден госпиталь на Шесть коек, предназначенный исключительно для местных жителей. Деньги, необходимые для постройки госпиталя, находятся у вертфёйского нотариуса. Похоронить себя госпожа де Бламон приказывала без лишней помпы, на приходском кладбище, расположенном поблизости от поместья. Первые девять дней после похорон бедняки, проживающие во владениях госпожи де Бламон, будут получать бесплатные обед и ужин в столовой зале господского дома... Господину де Валькуру отходит медальон с портретом хозяйки Вертфёя, обрамленный драгоценностями на пятнадцать тысяч франков; медальон этот названному господину вышлют на следующий день после смерти его владелицы. Прекрасные локоны госпожи де Бламон будут срезаны и отданы Алине. Драгоценности на двенадцать тысяч франков получит Леонора, а Сенвилю вручат другой медальон с портретом госпожи де Бламон.

Завещание завершалось мудрыми советами, обращенными к Алине: мать призывала ее быть благоразумной и набожной; она умоляла любимую дочь выбрать себе место для могилы в материнском склепе. Я назначался душеприказчиком; госпожа де Бламон, напомнив мне о том, что нас связывала многолетняя дружба, просила меня проследить за неукоснительным соблюдением всех содержавшихся в завещании пунктов.

Когда я прочитал бумагу, больная немедленно потребовала от меня соответствующих клятв.

Поклявшись, я пожал ей руку.

С улыбкой на устах госпожа де Бламон поблагодарила меня за верную дружбу и сказала, что теперь она немного успокоилась.

Ночью с двадцать четвертого на двадцать пятое число больная проспала примерно три часа; проснувшись около двух часов ночи, она подозвала к себе Алину, сидевшую у изголовья кровати. Обняв любимую дочь, госпожа де Бламон призналась, что чувствует себя очень плохо.

Нежная девушка залилась слезами; мать, не желавшая расстраивать впечатлительную Алину, сдержала стоны. Она предложила дочери отдохнуть, уверяя ее, что с обязанностями сиделки прекрасно справится Детервиль. Однако Алина никому не хотела уступать свое место у постели больной; в уходе за матерью она находила особую усладу. Она заявила, что не может ни на кого положиться, мужчины же вообще ничего не смыслят в подобных вещах. Уговоры, просьбы, приказания на нее не подействовали, и Алина осталась сидеть на своем посту у изголовья кровати.

Друг мой, с каким непревзойденным изяществом исполняла Алина этот священный долг!.. Побледневшая, с синевой под глазами, с растрепанными волосами, в каком-то измятом халатике, подпоясанная передником горничной... Мне показалось, что дочерняя почтительность оспаривает с грациями награду трогательной красоте.

Страдания больной усиливались: она не могла более сдерживать свои стоны.

Врач, не покидавший теперь комнаты, осмотрев несчастную, подошел ко мне.

«Опасения мои подтверждаются, — сказал мне он, — она обречена».

«О Небо, — отвечал я в ужасе, — обречена? Такая молодая, полная сил, она вела жизнь умеренную и здоровую».

«Она умрет».

«Но от какой болезни? Что послужит причиной столь странной смерти?»

«Врачебное искусство в таких случаях бессильно: ее отравили...»

«Отравили, Боже праведный!»

«Да; решайте теперь, что я должен делать».

«Надо предупредить президента. Госпожа де Бламон, Алина и прислуга пускай пока пребывают в неведении; ничего более мудрого мне не приходит в голову...»

Врач, согласившись с моими доводами, написал свое заключение. Слуга без лишнего шума отнес конверт, в который была вложена записка врача, на почту.

Днем госпожа де Бламон мучилась сильнейшими болями в животе. Когда с ней случился очередной приступ, Алина растрогала нас до слез. Твоя возлюбленная встала на колени перед врачом.

«О сударь, — со страдальческим лицом обратилась она к нему, — о сударь, спасите мою матушку! Обещаю перед свидетелями отдать Вам все мое состояние».

Врач, приложив к глазам носовой платок, промолчал и потихоньку попятился назад. Алина бросилась к постели умирающей матери... С сокрушенным сердцем она обратилась к Предвечному, но горячая молитва потребовала слишком многих сил, и Алина без сознания упала в мои объятия.

Мы отнесли ее на постель. Когда она пришла в себя, я посоветовал ей успокоиться; излишняя впечатлительность, убеждал я Алину, вредит не только ее здоровью, но и отрицательно сказывается на самочувствии ее матери. Видя, что Алина прислушивается к моим советам, я попробовал подготовить ее к предстоящей ужасной сцене; но она не позволила мне договорить даже первую фразу.

«О Небо!.. — вскричала она. — Матушка мертва?»

Алина вырвалась из моих объятий; вскочив с кровати, она бросилась в покои госпожи де Бламон и упала на колени у изголовья постели, заламывая руки от горя...

Но госпоже де Бламон несколько полегчало.

Приказав Алине подняться, она ласково побранила ее за излишнее волнение. Поцеловав дочь в глаза, больная сказала:

«Разве тебе неприятно вести со мной тихие беседы?»

«О моя нежная, обожаемая матушка! — воскликнула Алина, заливаясь слезами. — Неужели ты не знаешь, как горячо я тебя люблю? Наши судьбы неразрывно связаны между собой, не правда ли?»

«Если ты меня действительно любишь, ты должна успокоиться».

«Конечно! Я уже успокоилась, матушка, совсем успокоилась».

Госпожа де Бламон, пожелав развлечь себя и расстроенную дочь, приказала принести к ней в комнату фамильные бриллианты. Около двух часов она забавлялась драгоценными камнями, то надевала украшения на себя, то примеряла их на Алину, однако невинные развлечения не отогнали невеселые мысли, какими терзалась страдалица.

«Детервиль, взгляните-ка, — обратилась ко мне она, — Алина восхитительно бы смотрелась в подвенечном платье!.. Как красят ее драгоценности...»

Эта волнующая мысль заставила и мать и дочь зарыдать.

Дом, некогда спокойный и радостный, погрузился в траурное молчание; в нем царили грусть и беспокойство. Слуги сновали по коридорам; соседи, приходившие справиться о здоровье госпожи, получив неутешительный ответ, молча удалялись прочь... Все скорбели о судьбе хозяйки Вертфёя.

Я заметил, что какая-то девушка с заплаканным лицом пытается прорваться к госпоже де Бламон сквозь толпу челядинцев. То была маленькая Колетт, в хижине которой ты последний раз встретился с нашими дорогими подругами. Слуги отталкивали Колетт, но она проявила завидное упорство...

«Пустите меня, пустите! — надрывалась она. — Я хочу попрощаться с покровительницей бедняков, с моей доброй матушкой».

Бросившись на колени перед кроватью, Колетт умоляла добрую госпожу дать ей благословение. Когда ее просьба была исполнена, Колетт поцеловала пол и удалилась, проливая горькие слезы.

«Ну что ж! — обратилась к нам достойная уважения мать Алины, после того как мы попрощались с крестьянкой. — Разве не приятно получать благодарность за добрые дела и кто сравнит признательность бедняков с дарами прихотливой фортуны?»

Вечером двадцать пятого числа госпожа де Бламон задремала, и мы покинули ее комнату; Алина, несмотря на все мои уговоры, отказалась оставить свой пост. Она попросила меня присмотреть за порядком в доме, а сама обещала наблюдать за сиделками; у изголовья кровати дежурили по две сиделки, регулярно сменявшиеся; жительницы Вертфёя, бедные и богатые, горожанки и поселянки из пригорода, оспаривали право ухаживать за этой восхитительной женщиной.

О друг мой! Вот они, плоды филантропии, завидные награды, какими удостаиваются сострадание и благотворительность! Предвечный, желая наградить праведников, по-видимому, позволяет им вкушать на земле те удовольствия, которыми они скоро будут наслаждаться в раю.

На рассвете двадцать шестого числа, друг мой, — это был роковой день, в который Господь, стремящийся наставить нас на путь истинный, позволил преступлению восторжествовать над добродетелью, — так вот, на рассвете нам объявили, что Огюстина тайком покинула Вертфёй... О своих планах она никому ничего не сообщила, поэтому слуги даже не знали, куда направилась беглянка. Что ж, маска сорвана; теперь я уже не сомневался, кто именно отравил госпожу де Бламон. Приказав слугам держать язык за зубами, я повелел им приостановить поиски.

Я должен был пощадить репутацию Алины; если бы наши поиски увенчались успехом, мы бы все равно не спасли госпожу де Бламон, хотя недостойный отец после позорного процесса и взошел бы на эшафот. Я поднялся наверх... Мы пережили страшную ночь: судороги, конвульсии предвещали смерть верную и мучительную. Врач сказал, что мне надлежит предупредить больную о том, что конец ее близок. Я приблизился к изголовью постели... Алина тем временем по приказу матери пошла за какими-то бумагами, и я попросил врача задержать ее разговорами в соседней комнате, ведь для беседы с госпожой де Бламон мне требовалось время.

Взглянув на меня, больная тихо улыбнулась... Величественное спокойствие душ мирных и возвышенных!.. Сладостное блаженство безгрешной совести!..

«Неважно я выгляжу, друг мой? — прошептала мне она. — Очевидно, мне не придется порадоваться счастью Алины. Увы! Я посвятила ей всю свою жизнь... Меня лишают этого удовольствия — такова воля Неба...»

Думаю, в эти минуты мое молчание было более чем красноречиво... потупив взор, я не произнес в ответ ни слова.

«Почему вы не отвечаете мне, Детервиль?»

Я поцеловал руку моей обожаемой подруги.

«Скажите мне что-нибудь», — снова попросила меня госпожа де Бламон.

Приближался очередной приступ болезни; несчастная, с трудом сдерживая жалобные стоны, простирала ко мне руки:

«Я готова, друг мой... готова... Но моя дорогая Алина, как мне ее оставить одну среди величайших опасностей! Не думаю, что Господь это допустит... Впрочем, мне не пристало выговаривать Провидению, я обязана подчиняться».

Потом госпожа де Бламон потребовала к себе священника, а мне поручалось отвлечь Алину, по крайней мере, часа на два.

Непростое поручение... Послав за священником, я сказал Алине, что больная чувствует себя лучше, чем вчера, а затем предложил девушке прогуляться по саду, пообещав сообщить ей некие весьма важные сведения. Как я и предполагал, обмануть Алину мне не удалось. Она решительно заявила, что никуда со мной не пойдет до тех пор, пока не повидается с матерью. Покинув больную около часа тому назад, Алина не была уверена в том, что за такой долгий промежуток времени с госпожой де Бламон не случилось чего-либо серьезного, и потому хотела удостовериться в столь желанном улучшении собственными глазами. Алина поднялась наверх, прихватив с собой те бумаги, за которыми она и была послана. Скоро она вернулась; по-моему, госпожа де Бламон решила не разговаривать с дочерью, посоветовав ей побеседовать со мной.

Начав разговор с нескольких расплывчатых фраз, не имевших ни малейшего отношения к болезни хозяйки Вертфёя, я постепенно продвигался к опасной теме. Вскоре наступил критический момент.

«Хватит! — сказала мне Алина, отказавшись сесть в предложенное ей кресло; она вся дрожала от волнения. — Что вы хотели мне сообщить? К чему столь неуместная таинственность? Матушка умрет?»

«Возможно, и нет, — отвечал ей я. — Но если и случится такое несчастье?»

«Тогда болезнь унесет и вторую жертву, и я разделю судьбу моей матери».

«Боже праведный, такого ли ответа ожидал я от девушки сострадательной и добродетельной? Разве вы забыли о своем долге и о молодом человеке, который вас обожает?»

«Валькур? Для меня он потерян. Как вы могли подумать, что я с ним встречусь? Не напоминайте мне о нем, умоляю вас, сегодня даже любовь к Господу подчиняется дочернему долгу; я всецело поглощена заботами о здоровье моей матери и не хочу вспоминать о ком-либо ином; сердце мое отныне занято только мыслями о спасении госпожи де Бламон! И это все, что вы хотели мне поведать?» — добавила Алина, собираясь меня покинуть. (Похоже, она отсчитывала в уме каждую секунду нашего разговора, по завершении которого намеревалась броситься к постели обожаемой матушки.)

Я слегка придержал нетерпеливую собеседницу. С такими девушками, как Алина, надо разговаривать откровенно, понял я, намеки же и околичности здесь неуместны.

«Алина! — вырвалось у меня. — Моя дорогая Алина, с обожаемой нами госпожой, о здоровье которой мы так беспокоимся, нам придется расстаться...»

Алина, пораженная этой новостью, словно окаменела, она уставила на меня свой неподвижный взор... Внезапно глаза ее помутнели, черты лица оцепенели, дыхание участилось и замерло... Алина находилась в полуобморочном состоянии...

Я раскаивался в своей откровенности; девушка, вероятно, не была готова выслушать истину, и, хотя вела себя со мной мужественно, она по-прежнему предавалась иллюзиям. Я подошел к ней; Алина порывисто меня от себя оттолкнула, казалось, разум у нее несколько помутился, запинающимся голосом сказала, что пойдет за матерью... завтрак уже давно ожидает нас в беседке... Увы! В этой беседке некогда мы весело предавались мирным забавам...

«Она не придет, я знаю, — продолжала Алина; потом она указала рукой на землю, — матушка спустится туда... туда... И я скоро последую за ней. Детервиль, отправляйтесь за госпожой де Бламон, вы же видите, что мы ее заждались».

Расплакавшись, я прижал Алину к груди.

«Нежная дочь! — вскричал я. — Образумьтесь, придите в чувство; перед вами стоит ваш верный друг, послушайте же меня...»

Вырвавшись из моих объятий, Алина с безумным видом заявила, что сама поищет дорогую матушку, раз уж я отказываюсь ей подчиняться.

«Нет, — строго сказал я, схватив девушку за руку, — госпожу де Бламон соборуют, и мы не должны мешать».

Мои суровые слова возымели желаемое действие (между прочим, после соборования некоторые больные выздоравливают, так что Алина еще могла на что-то надеяться) — к ней возвратился рассудок. Но из-за сильного нервного потрясения с Алиной случился припадок; она упала на землю, стала кататься по траве; члены несчастной судорожно сокращались, и если бы поток слез, хлынувших из ее глаз, не принес ей облегчения, то, возможно, она умерла бы от расстройства. Увидев, что она плачет, я предложил ей опереться на мою руку; девушка охотно согласилась...

«О друг мой! — обратилась ко мне она. — Неужели нам суждено расстаться с госпожой де Бламон? Кто тогда будет утешать меня в дни печали? Моя лучшая подруга, владычица моей судьбы... как я ее обожала... Ласки ее наполняли счастьем мое сердце... Что нам мешало прожить вместе лет пятьдесят! И вы хотите, чтобы я оставалась на этой грешной земле! Ах! Разве смогу я без нее жить? Нет, нет, не требуйте от меня такой жертвы, не требуйте, друг мой, и я ничего вам не обещаю...»

Алина, по-видимому, горевала еще сильнее, однако слова ее стали звучать достаточно рассудительно, так что я попытался утешить бедную девушку и призвать ее к благоразумию. Напрасно! Она отвергла все мои советы; мудрые рассуждения ее только раздражали; под конец из-за моих неуклюжих уговоров Алина пришла в глубочайшее отчаяние. Она проявляла крайнее беспокойство; ей не терпелось возвратиться к постели умирающей матери; мне пришлось отвести ее наверх, так и не выполнив возложенную на меня миссию. Священник тем временем удалился. Мы вошли в комнату. Алина бросилась обнимать горячо любимую мать: она спросила, почему та отправила ее от себя на столь продолжительное время.

«Христианский долг...»

«Пока рано думать о нем, — вспылила Алина, — скоро, вероятно, наступит выздоровление...»

Госпожа де Бламон, нежно обняв свою дочь, прошептала со слезами на глазах:

«Алина, Алина, нам суждено разлучиться».

Алина, прильнув к материнской груди, лежала на кровати молча и без движения; но через несколько минут у девушки начался очередной припадок. Судороги были настолько сильными, что мы начали беспокоиться за ее жизнь. Однако с нашей помощью несчастная быстро пришла в себя. Нежная дочь не хотела упускать последние мгновения, оставшиеся ей для беседы с умирающей матерью. Врач разрешил госпоже де Бламон отведать немного рисового отвара, когда больная выразила такое желание.

Алина, к которой после припадка отчаяния снова вернулась надежда, не отрываясь от материнской груди, также попробовала отвара, последнюю еду госпожи де Бламон.

Какое зрелище, друг мой! Никогда мне еще не приходилось наблюдать столь трогательную картину. При воспоминании о ней слезы и сейчас капают у меня из глаз, так что мне становится трудно описывать эту сцену.

В три часа госпожа де Бламон чуть было не потеряла сознание; впрочем, приняв укрепляющее лекарство, она почувствовала себя лучше. Приоткрыв глаза, она попросила всех, кроме Алины и меня, на полчаса выйти из комнаты; врач, видя, что к его пациентке вернулась речь, налил в стакан еще несколько капель лекарства и затем закрыл за собой дверь спальни.

Госпожа де Бламон попросила нас сесть возле кровати, но Алина не захотела садиться, она встала на колени рядом с кроватью. Взяв мать за руку, Алина склонила голову ей на грудь и с глубочайшим благоговением приготовилась выслушать последние слова своей матери.

«Друзья мои, — обратилась к нам эта восхитительная женщина, — скоро я с вами расстанусь навсегда. Мне тридцать шесть лет, и я надеялась прожить вместе с вами долгие годы; впрочем, смерть для моей души — величайшее благо, учитывая те несчастья, с которыми я вынуждена была бороться в этой жизни. Роковой миг приближается. Мы, как правило, предпочитаем не задумываться о нашем последнем часе и потому, когда он приходит, трепещем от страха: смерти боятся и праведники и грешники. Я спокойно передаю дух свой в руки Господа могущественного и справедливого и смиренно прошу его простить мне все вольные и невольные прегрешения. Хотелось бы, конечно, чтобы у меня вообще не было никаких грехов, но, по крайней мере, я не запятнала себя преступлением. Не буду вас обманывать, поведение мое не всегда было идеальным: иной раз, страдая под бременем жизни, я проявляла постыдное нетерпение! В ранней юности мне, как вы знаете, пришлось выйти замуж за негодяя; страдания мои вам также прекрасно известны; я часто жаловалась на судьбу, хотя и не должна была этого делать, страдания всегда надо воспринимать как испытание, посылаемое нам по воле Предвечного. Я считаю неудовольствие протестом, который может быта вменен нам во грех. Вероятно, меня обвинят и в чрезмерном самолюбии; причиной тому была моя любовь к дорогой Алине... Я была счастлива тем, что дала жизнь такой замечательной дочери; я гордилась ей и никого в мире не любила так нежно. Горячая любовь к Алине, возможно, отвлекала меня от христианского долга, ведь я думала только о том, как бы сделать мою дочь счастливой, в ее благополучии я рассчитывала найти утешение за все перенесенные мучения. Но я проиграла; Алину ждет иная участь, ей, видимо, придется испить до дна чашу страдания! Юная, неопытная девушка, без всякой поддержки... Боюсь, ее подстерегают многочисленные несчастья, а я уже не смогу прийти к ней на помощь... Кто теперь утрет ей слезы, если с ней случится беда? О дочь моя, отныне тебе не на кого надеяться! На прощание советую тебе подчиниться отцу и принять предложенного им жениха».

Увидев на лице Алины ужас, госпожа де Бламон добавила:

«Ну хорошо! Если ты опасаешься преступлений, неизбежно связанных с подобным браком, уходи в монастырь; посвяти себя небесному жениху; духовные удовольствия приносят гораздо больше радости, нежели обманчивые забавы света, где тебя будут подстерегать суровые опасности. В таком случае, Детервиль, президент должен узнать о второй моей дочери, Леоноре, и ей отойдет все мое состояние. Леонора, окруженная заботами любящего Сенвиля, не должна опасаться порочного и бесчеловечного отца, и все те доводы, которые убедили меня разрешить Леоноре возбудить в суде тяжбу о наследстве, о чем я до сих пор горько сожалею, — все эти доводы, повторяю вам, потеряют свою силу, как только Алина согласится уйти в монастырь. Прекратив тяжбу, Леонора получит от президента причитающееся ей имущество, более чем достаточное для спокойной жизни. Итак, все зависит от того, какое решение примет Алина. В соответствии с ее волей вы, Детервиль, внесете в текст завещания необходимые изменения; я полностью вам доверяю».

Затем, с трудом приподняв голову, госпожа де Бламон произнесла:

«Пробил мой последний час, дорогие друзья. Вскоре мне предстоит отправиться в обитель Предвечного и я буду молить Господа, чтобы он смилостивился над Алиной. Поднимись с колен, дочь моя, поднимись, дай мне умереть в твоих объятиях, если моя просьба не покажется тебе чрезмерной. Неужели ты лишишь меня этой радости? Позволь мне тебя благословить... Детервиль, вам я вручаю ее судьбу. Прощайте».

Госпожа де Бламон обвила руками шею Алины; крепко прижала дочь к груди; по телу больной пробежала легкая судорога — чистейшая душа возвратилась к своему Создателю.

Не стану описывать тебе мое состояние, Валькур, ибо ты, конечно, о нем догадываешься... Какое-то время я даже не осмеливался взглянуть на постель умирающей, однако неотложные дела заставляли меня действовать смелее, и я прежде всего бросился к Алине, склонившейся над телом матери. Увы! Трудно было догадаться, какая из женщин еще жива; пульс у милой Алины не прощупывался, тело охладело, дыхание пресеклось; когда мне с невероятными усилиями удалось оторвать Алину от тела госпожи де Бламон, она, потеряв сознание, упала на постель. Подбежавшие слуги оказали ей необходимую в таких случаях помощь, но никто уже не мог спасти несчастную матушку. Ее непорочная душа устремилась в обитель Предвечного, в райские кущи.

Алину между тем перенесли в ее комнату и передали на попечение врача и ее верной служанки Жюли. Примерно через час девушка пришла в себя. Приоткрыв глаза, она увидела меня у изголовья ее постели и спросила, где сейчас находится ее мать. В умопомрачении она обвинила меня в том, что я похитил госпожу де Бламон, что я препятствую дочери встречаться с собственной матерью; призывая в свидетели Господа, она укоряла меня в мнимых несправедливостях.

Я попытался обнять девушку, но она выскользнула из моих объятий. Разум, впрочем, к ней быстро возвратился, и она попросила у меня прощения за напрасные обвинения, сославшись на сильное душевное волнение. Алина уверяла меня, что осознает весь ужас недавней потери и ради нашей дружбы умоляла меня разрешить ей еще раз взглянуть на любимую матушку.

С этими словами она бросилась из комнаты, и если бы не усилия Жюли, загородившей дорогу своим телом, Алина неминуемо прорвалась бы в залу, где устанавливалось парадное ложе, предназначенное для прощания с госпожой де Бламон. Жюли чуть было не потеряла равновесие, но, по счастью, служанка удержалась на ногах, схватила Алину за талию и отвела ее обратно к постели.

Комната огласилась рыданиями и жалобными стонами, которые заставили бы уронить слезу даже самого бессердечного человека... В это время во двор въехала какая-то карета. Приказав Жюли наблюдать за Алиной, я поспешил вниз.

В гости к нам наведался президент, прихвативший с собой одного лакея. Он остановился в передней, пораженный печальными возгласами, стенаниями, всеобщим плачем. Негодяй понял, что задуманное им преступление свершилось: ангельская душа госпожи де Бламон, покинув тело, устремилась в обитель Предвечного, призвавшего к себе эту восхитительную женщину...

Я поздоровался с президентом. Он приветствовал меня с наигранным безразличием; выразив благодарность за помощь, он вместе с тем тонко намекнул, что в моих услугах в Вертфёе никто более нужды не испытывает. Я сделал вид, что не понял его намека; в бумажнике у меня лежало завещание госпожи де Бламон, так что я мог находиться в Вертфёе столько, сколько счел бы для себя нужным, именно потому я и позволил президенту упражняться в остроумии. Господин де Бламон попросил провести его в траурную залу; когда мы туда вошли, тело президентши готовили к последнему путешествию. Покойницу еще не успели обрядить как подобает. При виде де Бламона слуги накинули покрывало на обнаженное тело. Президент знаком приказал им удалиться.

Мы остались в траурной зале одни. Подойдя к катафалку, президент сдернул покрывало. Негодяй, подобно Нерону, осквернившему тело Агриппины, заявил: «Она, поистине, сохранила свою красоту!»

Возможно, президент и не ограничился бы этими словами, но тут он увидел, что я содрогнулся от ужаса. Он подошел к телу, внимательно всматриваясь в окоченевшие черты лица госпожи де Бламон...

«Что-то я не замечаю явных признаков отравления, — пробормотал он. — Врач ваш, видимо, сошел с ума. Он круглый идиот или же отъявленный мошенник, но в любом случае он достоин примерного наказания; нанести такое оскорбление достойнейшим людям, на глазах у которых скончалась моя супруга... А вы, почему вы позволили ему нести этот возмутительный вздор?»

«Я? Не только позволил, но и приказал послать вам соответствующую депешу».

«Не узнаю предусмотрительного Детервиля».

«На этот раз я был предусмотрителен как никогда в жизни».

С трудом сдерживая справедливое негодование, я продолжал:

«Кому я должен был жаловаться, кому следовало сообщить о явном отравлении, как не супругу, обязанному отомстить презренному отравителю?»

«Явное отравление? Нет, пока факт не установлен, будем подбирать выражения. Лучше всего об этом не говорить вовсе — вот что я бы назвал осторожностью».

«Но из поместья сбежала подозрительная служанка».

«Кого вы имеете в виду?»

«Огюстину».

«Огюстину! Да это известная шлюха! Чего здесь особенного? Влюбилась в одного из моих лакеев, повздорила со своей госпожой и удрала. Одним словом, эта пташка от нас улетела... Сейчас влюбленные находятся далеко от Вертфёя. Вы прекрасно понимаете, что лакея я поспешил уволить! И это все ваши доказательства?»

«При желании число их можно без труда увеличить».

«Ну, будет вам, оставим это дело; в порядочном доме не следует даже думать о таких мерзостях: так можно скомпрометировать все наше семейство. А где же Алина?»

Я обрадовался тому, что президент перевел разговор на другую тему. Иллюзий насчет господина де Бламона у меня, разумеется, не оставалось, но сейчас обострять ситуацию мне не хотелось. Описав ему нравственные страдания Алины, я посоветовал не беспокоить девушку хотя бы несколько дней.

«Несколько дней? — язвительно переспросил президент. — Я намереваюсь забрать ее с собой сегодня же; Дольбур в Бламоне сгорает от нетерпения, и мы без промедления подпишем брачный контракт».

«Вот так-так, сударь! Вы собираетесь его подписать на могиле матери Алины!»

«Ну, и что ж? Какие мелочи! Почему смерть одной женщины препятствует другой подготовиться к продлению жизни?.. Предстоящая свадьба, напротив, должна рассматриваться в качестве своеобразного возмещения убытков, выплачиваемого природе, так что не будем нарушать законы естества. Да, имя матери священно — здесь я с вами согласен, — пока она жива; но смерть полностью уничтожает родственные отношения. Вчера вечером, когда я выезжал из Парижа, там произошел сходный случай, правда, несколько в ином роде.

Сейчас вы поймете, что в серьезных делах нельзя обращать внимания на сентиментальные пустяки, почитаемые лишь чернью. Некий господин де Мезан имел неприятности с парламентом города Экс, а этот парламент, как вы, наверное, знаете, в нашем королевстве один из самых мудрых, справедливых и наилучших по составу.[81] Так вот, члены парламента города Экс, разбирая тяжбу господина де Мезана с семьей его супруги, приговорили его к длительному тюремному заключению, однако он сумел скрыться от правосудия. И вот вчера, презрев все опасности, господин де Мезан прибыл в Париж. Охваченный порывом сентиментальности, достойной безумного, он возжелал поприсутствовать у смертного одра своей матери. Едва он успел войти в родной дом, как семья жены тут же сообщила в полицию о его прибытии. Стражники задерживают де Мезана. Тот возмущается, но полицейские с циничным смехом отводят его в Бастилию. Там, в мрачной камере, он будет разом оплакивать и потерянную свободу, и смерть матери, а также вдоволь повозмущается варварской глупостью родственников жены. Забавную с ним сыграли шутку? Если правительство подает своим подданным такие примеры, мне думается, им остается только соревноваться с властями в бесчестии».

«О сударь! Рассказ ваш вселяет в меня неподдельный ужас, — сказал я президенту, — господин де Мезан, по-видимому, был уличен в государственной измене?»

«Ошибаетесь: так, кое-какие сочинения против нашей системы правосудия, против коронованных властителей; занятные предсказания, шалости молодости, простительные двадцатисемилетнему мужчине; мы сами с великой охотой ежедневно предаемся тем же удовольствиям, хотя и не позволяем это делать другим.

«В таком случае, сударь, не сердитесь на мои слова. Наказывать незначительное преступление со свирепой жестокостью, как поступили с господином де Мезаном, гнусно; добродетель от этого ничего не выиграла, зато государство запятнало себя очередным злодеянием».[82]

Недостойный супруг между тем решил переменить тему нашей беседы:

«Но почему вы считаете, что мы обязаны проливать слезы, оплакивая потерю горячо любимых близких? Разве это чувство чем-либо поможет хладному трупу? И не вредит ли оно нашему здоровью?»

«О таких вещах, сударь, не рассуждают, их надо прочувствовать; горе тому, у кого нет сердца!»

«Вы заблуждаетесь, сударь, я вот, например, считаю ложным все, что не поддается анализу; попрошу вас ответить на один вопрос: будучи последователем системы материализма, я совершенно уверен в том, что смерть, прекращающая наши страдания, вместе с тем избавляет нас и от страха перед теми мучениями, какие нам неминуемо пришлось бы претерпеть, останься мы в живых. Так вот, не находится ли теперь госпожа де Бламон в гораздо более выгодном положении, чем раньше, когда она влачила жалкое существование, изнемогая от страданий? Если так, то зачем нам ее жалеть? Поступай я подобно вам, мои соболезнования можно было бы истолковать примерно так: “Как мне горько, что ты, дорогая, избавилась от несчастий... Я в отчаянии, оттого что ты более не страдаешь...” — не правда ли? Да и все эти сожаления, спрашиваю я вас, находите ли вы их достаточно деликатными?..

Предположим, я откажусь от моих основанных на материализме принципах, с тем чтобы принять разделяемое вами учение. Но тогда страдания мои только усилятся, ведь я буду верить в то, что госпожа де Бламон, воспарив в Небеса, избавилась от мучений, тяжкий груз которых отныне мне придется нести в одиночестве. Вы, пожалуй, обвините меня в отвратительном эгоизме. Ну, что ж! Потеряв горячо любимую супругу, я скорблю о ее смерти, и только. О тех выгодах, которые она извлекла для себя, расставшись со мной, я не думаю. И в самом деле, о ком должен я заботиться, как не о себе самом? При чем тут госпожа де Бламон? Если бы то от меня зависело, я бы хотел, чтобы она, лишившись небесных благ, вернулась на землю, ведь в таком случае я бы получил потерянное назад. Вот почему я всегда выступал против излишней скорби на похоронах родственников, усматривая в этом крайнюю нелепость. Если ада не существует, то после смерти человек превращается в ничто, а небытие в сравнении с муками ада выглядит несколько предпочтительнее. Если же души умерших попадают в рай, то их положение, очевидно, улучшается. И в том и в другом случае никто не захочет возвращаться к жизни — юдоли страданий. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему среди целых народов распространился обычай веселиться на похоронах и горевать при рождении ребенка; я, кстати говоря, считаю эту практику превосходной.[83] Дети при появлении на свет плачут, как бы предчувствуя, что при жизни им придется испытать немало страданий, и мы, следуя их примеру, тоже должны плакать, когда рождается дитя; если же человек умирает, то он явно лишь выигрывает, значит, и мы не должны особенно расстраиваться, узнав о кончине близких».

«Допустим. Но если об усопших горюют только оставшиеся в живых, не лучше ли нам отдаться порыву сентиментальной грусти, нежели коснеть в варварском жестокосердии?»

«Истинный философ не скорбит об утратах, его нелегко вывести из равновесия. Я не собираюсь доказывать вам никчемность болезненной чувствительности, ведь для вас она, возможно, и представляет какую-то ценность, мне хотелось бы только убедить вас в том, что разные люди чувствуют по-разному; я вот, например, никогда не отличался сентиментальностью... Эх! Сударь, незаменимых людей нет, подыскать себе новую жену, любовницу, родственника, друга очень просто. Когда умирает кто-нибудь из близких, мы расстраиваемся лишь от мысли о том, что в дальнейшем нам не удастся встретиться с человеком, обладающим нравственными и физическими качествами покойного; мысль, между прочим, весьма субъективная и к тому же не подкрепленная никакими реальными доводами; с людьми мы сходимся по привычке, а отнюдь не по причине душевной или какой-нибудь иной гармонии. Если копнуть поглубже, то выяснится, что печаль, которой мы имеем обыкновение предаваться на похоронах, есть не что иное, как неприятное физическое ощущение, возникающее от внезапного прекращения привычного образа жизни. Несчастнейшим человеком, несомненно, будет тот, кто не умеет порхать от наслаждения к наслаждению, не способен снимать пыльцу удовольствия с каждого цветка... Такой человек слишком сильно привыкает к отдельным людям, после смерти которых он, разумеется, испытывает жесточайшие страдания. Итак, станем пользоваться услугами окружающих, не привязываясь ни к одному из них, и тогда мы будем сидеть на поминках с веселыми лицами. Наш друг умер? Не беда, мы тут же найдем себе нового приятеля; место любовницы, естественно, тоже никогда пустовать не будет. В водовороте удовольствий у нас не останется времени на раздумья: научившись подыскивать замену выбывшим из строя попутчикам, мы забудем о печали и грусти».

«Какая ужасающая душевная пустота: одна мысль обо всем вами сказанном заставляет меня трепетать от ужаса! Лишая человека лучших душевных качеств, вы низводите его на уровень бессловесного скота. О сударь! Все расписываемые вами удовольствия не стоят того единственного глубокого чувства, которое испытываю я, оплакивая мою дорогую подругу, которую только что потерял».

«Но если вы так лелеете ваше страдание, оно становится вашей страстью; однако тогда вы должны признаться, что наслаждения, испытываемые в состоянии душевного спокойствия, гораздо приятней аналогичных ощущений при сильном нервном потрясении».

«В первом случае мы имеем дело с безжалостным эгоистом, во втором — с человеком нежным и чувствительным».

«А почему, сударь, вы думаете, что ваша душевная и физическая организация лучше, чем моя, ведь мы оба испытываем приятные ощущения».

«Я люблю добродетель, а ваши рассуждения ведут вас к ужасным преступлениям».

«Сначала следовало бы выяснить, откуда мы получаем острейшие ощущения (я не говорю здесь о социальных условностях). Быть может, мы отдадим предпочтение пороку, а не добродетели?»

«Разве позволительно так рассуждать?»

«Отвечу вопросом на вопрос; мы беседуем об удовольствии — иными словами, об ощущении, приятно щекочущем наши органы чувств. Испытываем мы подобные ощущения не произвольно, но благодаря определенной причине, не правда ли? Однако по силе воздействия на человеческую душу добродетель значительно уступает пороку, следовательно, порядочный человек наслаждается гораздо слабее, нежели злодей; выходит, совершенное счастье достигается лишь в том случае, если мы добродетели будем рассматривать как пороки и наоборот, что, конечно, противоречит принятым сегодня социальным доктринам».

«Сударь, — отвечал я в крайнем раздражении де Бламону, чьи наглые софизмы переполнили чашу моего терпения, — вы сами немедленно прикажете повесить любого, кто станет публично высказывать такие смелые мысли».

«Пожалуй, — продолжал витийствовать злодей, — по счастью, мое положение в обществе позволяет мне быть оригинальным в своих суждениях — вот вам и первое следствие социального превосходства; второе выражается в том, что я могу действовать в соответствии с моими неординарными философскими воззрениями. Посмотрите, как нагло злоупотребляют властью первые лица нашего государства! Министр, предав своего короля, наживает огромное состояние и тут же объявляет себя банкротом;[84] другой вельможа разрушает внутренний рынок Франции, только потому что его абсурдный коммерческий проект удостаивается премии в два миллиона;[85] сотня сговорившихся между собой проходимцев скупает все продовольственные запасы страны, с тем чтобы потом продавать их одураченному народу этой самой страны в десять раз дороже прежней цены. Как вы полагаете, наслаждаются ли эти негодяи счастьем? Или, быть может, перед ними витает призрак оскорбленной добродетели?»

«Счастьем? Да оно им совершенно неизвестно. Мошенники, о которых вы говорите, могут увернуться от меча Фемиды, но им не избавиться от жестоких угрызений совести».

«Слова ваши меня изрядно рассмешили; ах! привычка совершать злодеяния навсегла освободила этих мерзавцев даже от намека на раскаяние; если кто-нибудь из них проявит малодушие, то сообщники, посчитав, что их товарищ выжил из ума, моментально его ограбят или же, не решаясь открыто напасть на могущественного чудака, обрушат на него град язвительных насмешек. Впрочем, сударь, я вижу, что между нами никогда не будет согласия; прикажите, умоляю вас, подавать на стол: стремясь побыстрее попасть в Вертфёй, я пропустил обед, а аппетит у меня отменный. За десертом, если вам то будет угодно, мы продолжим наши философские беседы».

Усевшись за уставленный яствами стол, господин де Бламон принялся спокойно поглощать пищу. Злодей, привыкший к преступлениям, вел себя так, будто бы его жена была отравлена каким-то другим лицом. Я, как ты понимаешь, к еде даже не притрагивался, довольно было, что я занимал президента разговорами. Мне приходилось время от времени вставать из-за стола, ведь как душеприказчик хозяйки Вертфёя я обязан был отдавать необходимые распоряжения по хозяйству; в комнату Алины я, однако же, не заходил, ибо мое появление только огорчило бы несчастную девушку, которой следующим утром предстояло узнать о новых несчастьях, что выпадут на ее долю.

Врач, остававшийся пока в Вертфеё, отдыхал в своей комнате. Президент пожелал с ним побеседовать; с вызывающим видом де Бламон осведомился о причинах смерти владелицы поместья.

«Ее отравили», — бесстрашно заявил врач.

«Но доктор, подумайте...»

«Убедиться в правоте моих слов нетрудно, сударь, прикажите только вскрыть тело усопшей».

«Нет, нет, клянусь честью, подобные операции всегда вызывали у меня отвращение; и, кроме того, результаты вскрытия никогда не бывают особенно убедительными, какая-то варварская жестокость... Обойдемся без вашего скальпеля и мирно предадим тело земле».

Врач, несколько удивленный таким ответом, спросил президента, не считает ли тот нужным подать соответствующую жалобу.

«Но против кого?» — пробормотал президент.

«Сударь, подобные преступления не должны оставаться безнаказанными; вы, судейские, отправляете несчастных на виселицу по малейшему подозрению и потому лучше меня знаете, как поступать в таких случаях».

«Допустим, — отвечал президент, — но мне не хотелось бы обвинять кого-либо в отравлении, ведь тогда подозрение падет на всех уважаемых господ, встречавшихся с моей женой за последние три месяца. У нас, кроме того, нет никаких улик, так что мы лишь наделаем шума и позабавим публику. По моему глубокому убеждению, лучше всего, сударь, не говорить об отравлении ни слова. Что касается меня, то я считаю такое немотивированное преступление абсолютно невозможным».

Президент тотчас же переменил тему разговора и начал распространяться о каких-то пустяках, стараясь не упоминать имени Огюстины. После ужина каждый из нас отправился отдыхать, но, увы, какие мерзости творились у нас той ночью! Как жаль, что в письме, посвященном столь печальным событиям, я должен поведать тебе об ужасных гнусностях, запятнав, тем самым, бумагу повествованием о непристойнейшем поступке де Бламона.

Президент никогда не путешествовал без верного слуги, готового на все ради низменных удовольствий своего господина. Повинуясь приказу де Бламона, этот презренный прихвостень с невиданной быстротой и ловкостью подыскивал девушек, соглашавшихся удовлетворить грязные желания этого закоренелого развратника. Честь, религия, порядочность, добродетель, разумеется, не останавливали негодяев. В Вертфёе все погрузилось в глубокий траур. На лицах у присутствующих читалась неподдельная скорбь; ничто, казалось, не благоприятствовало планам подлых распутников. Но господин отдал приказ, и отвратительное доверенное лицо ретиво принялось за дело. И вот, среди крестьянок, пришедших в поместье, чтобы выразить соболезнование родственникам достойной уважения госпожи, нашлась одна девица, по-видимому недостаточно искренняя или же излишне податливая на уговоры, осмелившаяся принять грязные предложения де Бламона. То была четырнадцатилетняя сирота, прозябавшая в крайней нищете; исполнительный лакей представил девушку президенту, полностью одобрившему выбор; вечером крестьянка тайком пробралась в спальню, где и разделила ложе с омерзительным негодяем, не постеснявшимся запятнать себя очередным преступлением близ еще не остывшего тела своей супруги, дни которой он пресек с такой жестокостью. Утром девица эта без лишнего шума скрылась из поместья, так что я узнал о ее выходке лишь после отъезда президента. Клянусь тебе, если бы меня предупредили, я бы вышвырнул из дома и де Бламона, и маленькую развратницу.

После ужина я не сидел без дела: возложенные на меня грустные обязанности душеприказчика не оставляли мне свободного времени; всего более я мучался из-за того, что не знал, как сообщить несчастной Алине об очередном неприятном повороте в ее судьбе.

Президент не собирался отказываться от своего замысла и за столом попросил меня предупредить Алину о предстоящем браке. Когда же я показал ему завещание госпожи де Бламон, он назвал его бессвязной болтовней, которую позволительно было слушать из жалости к смертельно больной женщине, когда она его диктовала, но сейчас это завещание вызывает только смех....

«Я, кстати говоря, не претендую ни на движимое, ни на недвижимое имущество моей покойной супруги, — развязно заявил мне господин де Бламон, — в данном отношении, сударь, завещание имеет полную силу; зато Алина принадлежит родному отцу; настоятельно прошу вас сообщить моей дочери, что она должна сделать все необходимые приготовления к завтрашнему путешествию».

Итак, мне надо было как-то подготовить Алину. В комнату к ней я постучался на рассвете: до этого мне не хотелось беспокоить несчастную девушку, как я и предполагал, всю ночь проливавшую горькие слезы. Когда я вошел к ней в спальню, Алина сидела на постели одетая: она, по-видимости, испытывала жесточайшие страдания... В отчаянии она не проронила ни слова. Конечно, ей лучше было бы опять расплакаться и тем самым облегчить себе душу. По словам служанки, Алина постоянно просила отвести ее к матери и сильно раздражалась, когда ей отказывали в этой просьбе. Увидев меня, Алина несколько пришла в себя. Она спросила, почему я так долго ее не навещал. Я сослался на крайнюю занятость. Успокоив девушку ласковыми речами, я попытался перевести разговор на более серьезную тему. В порыве искренней дружбы мы обнялись, я крепко прижал ее к груди, слезы текли из наших глаз...

«О моя подруга! — наконец отважился я. — Соберитесь духом, приготовьтесь выслушать весть о новых несчастьях».

Алина посмотрела мне в глаза с таким неподдельным испугом, что я затрепетал от ужаса; она, разумеется, подумала о тебе.

«О Господи! — вскричала Алина. — Неужели Валькур последовал за моей матерью? И души их соединились в тот же самый день?»

Когда вы намереваетесь сообщить кому-либо малоприятное известие, то задача ваша существенно облегчится, если собеседник поначалу будет строить совсем иные догадки. Взяв Алину за руку, я с улыбкой сказал:

«Нет. Валькур чувствует себя превосходно и, как мне кажется, думает только о вас; однако я обязан открыть вам печальную правду... Отец ваш прибыл в Вертфёй; сегодня он забирает вас в замок Бламон, где вы станете женой Дольбура».

Никогда ранее не приходилось мне видеть Алину в таком смятении, однако, преисполнившись храбрости, несчастная девушка решительно заявила:

«Друг мой! Ничто более не удерживает меня в этом мире. Скоро я встречусь с моей матерью!»

«Алина, присядьте, пожалуйста, на кресло, — отвечал ей я, — вы казались мне сильной девушкой, но теперь вы находитесь во власти отчаяния; отец ваш, очевидно, не откажется от своего гнусного плана, но и для вас пока еще не все потеряно».

«Говорите яснее».

«Слушайте меня внимательно и прежде всего успокойтесь».

Усевшись в кресло, Алина ждала объяснений.

«Не рекомендовал бы вам уходить в монастырь, — обратился к ней я, — поскольку президент, безусловно, не позволит вам скрыться за монастырскими стенами. Позвольте дать вам совет, продиктованный искренней дружбой. Ведите себя с господином де Бламоном вежливо и покладисто, в дороге покажите себя девушкой покорной и предупредительной. В замке же постарайтесь поговорить с Дольбуром без свидетелей, откройтесь финансисту в том, что предстоящий брак вызывает у вас непреодолимое отвращение; объясните ему, что совместная жизнь не обещает ни ему ни вам ничего хорошего, наконец, добейтесь того, чтобы Дольбур отнесся к вам с участием. Ради этого не жалейте никаких средств: природа наградила вас привлекательностью, мелодичным голосом, даром убеждать — всему этому трудно противиться. В сравнении с де Бламоном Дольбур — человек миролюбивый; я не удивлюсь, если он поддастся на ваши уговоры. Когда Дольбур смягчится, а я надеюсь, что он прислушается к вашим словам, употребите все свое красноречие, с тем чтобы он отказался от свадьбы. Весьма вероятно, Дольбур и расторгнет брачный контракт. Теперь остановимся на худшем варианте; допустим, вам не удастся переубедить Дольбура. Ваша верная Жюли поедет в Бламон вместе с вами, о чем я уже успел договориться с президентом. Жюли поможет вам бежать из замка, на эти цели я отсчитал ей сто луидоров; отправляйтесь с ней в замок госпожи де Сенневаль, которая будет предупреждена мной о вашем возможном визите. Как вы знаете, поместье госпожи де Сенневаль находится неподалеку от Парижа. Я с Эжени также скоро туда приеду. Мы позаботимся о вашем благополучии. Покинув пределы Франции, вы соединитесь с супругом, предназначенным вам по воле госпожи де Бламон. В своей жизни вы будете наслаждаться мирным покоем и достатком, ведь по наследству вам отходит все материнское имущество..>

Даже слабая надежда вселяет радость в отчаявшиеся сердца! Алина глубоко задумалась. Не выдержав длинной паузы, я спросил милую девушку, как она относится к моему предложению.

«О Детервиль! — сказала мне она. — Слова ваши повергли меня в замешательство. Друг мой, позвольте задать вам один вопрос. Если вы по вашей великой доброте действительно желаете избавить меня от несчастий, то почему бы вам сразу не приняться за дело? Зачем мне отправляться в путешествие с ненавистным отцом?»

«Но разве мы можем действовать иначе? — ласково отвечал ей я. — Едва лишь господин де Бламон въехал в Вертфёй, как вы оказались в полной его власти... Стоит вам отсюда исчезнуть, как меня тотчас же обвинят в похищении несовершеннолетней и, таким образом, вы лишитесь единственного друга, который действительно способен помочь вам, и в конечном итоге неминуемо погибнете. Когда же вы сбежите из замка Бламон, на меня не падет ни малейшего подозрения, ведь вы сами подготовите побег. Да, мы окажем вам покровительство, примем вас у себя в поместье, но кто осмелится обвинить нас в подстрекательстве к побегу? Вы объясните, что президент замыслил против вас преступление, доказать которое не составит труда после бегства из замка. А в чем конкретно обвините вы президента сегодня? Да, он обращается с вами дурно, ведет себя деспотично, и только. Зато, побывав в Бламоне, вы предъявите людям веские доказательства злодеяний этого человека. Короче говоря, бежать из Вертфёя слишком рискованно. Из соображений осторожности нельзя рисковать без серьезных на то причин, пока еще не все потеряно, и, быть может, нам не придется прибегать к крайним средствам».

Алина погрузилась в раздумье... Через какое-то время она мне ответила:

«Детервиль, я чувствую себя достаточно сильной, чтобы принять ваше предложение. Ваша доброта меня глубоко трогает, и я ею непременно воспользуюсь. Да, друг мой, воспользуюсь, — продолжала Алина, вставая с кресла, — если мне повезет; затем она выкрикнула в запальчивости: — Но я никогда не стану женою Дольбура».

Алина взяла меня за руку.

«Друг мой, — обратилась она ко мне, — в этом мире я самая несчастная, не правда ли?»

«Отнюдь, — отвечал ей я, — положение ваше не кажется мне абсолютно безнадежным. Сегодня, пожалуй, у вас даже появились кое-какие преимущества».

«Друг мой, — промолвила Алина, повернувшись к окну, — уже светает; нам скоро, вероятно, придется расстаться. — Затем она бросилась ко мне в объятия: — О мой дорогой Детервиль, этот новый удар судьбы заставляет меня трепетать от страха; но прежде чем я сойду в могилу, не откажите мне в одной маленькой просьбе».

«Что вы говорите, Алина? Разве вы забыли нашу прежнюю дружбу?»

«Мне бы хотелось обнять на прощание мою мать... Проведите меня к ней, если вы действительно меня любите».

«Я опасаюсь за ваше здоровье, ибо вы чрезвычайно впечатлительны и к тому же одарены от природы слабым сердцем... Вряд ли вам удастся выдержать столь печальное зрелище», — отвечал ей я.

Алина возразила мне с такой решительностью, что я даже растерялся:

«Нет, вы ошибаетесь, я не могу уехать отсюда, не исполнив этого священного долга; не беспокойтесь, набожность и сострадание превозмогут боль; душа моя, утомленная частыми ударами судьбы, обретет утраченные силы, когда я подойду к телу матери. Вперед... ведите меня и ничего не бойтесь».

Потом, не давая мне времени на ответ, она взяла меня за руку и мы направились к траурной зале.

Тело госпожи де Бламон лежало уже на парадном ложе, обитом голубой шелковой тканью. Я приказал обрядить мою усопшую подругу в пристойные одежды, помня о том, что местные жители, искренно оплакивавшие кончину хозяйки Вертфёя, на следующий день должны были присутствовать на скромной похоронной церемонии. Покойную обрядили в платье из белого гродетура; волосы, убранные в обычную для нее прическу, прикрывались чепцом; голова ее покоилась на подушке, украшенной кружевами. Казалось, наша добрая подруга спит сладким сном; вокруг кровати горело восемь свечей; полог ее был слегка приподнят и обрамлен связками красных лент; два священника низкими голосами сосредоточенно читали заупокойные молитвы.

Войдя в залу, мы увидели перед собой эту печальную картину. Несчастная Алина попятилась назад и очутилась в моих объятиях, но лишь на краткое время... Желая воспользоваться предоставившейся минутой, отважная девушка собралась духом, и мы двинулись вперед. Священники отступили в сторону, и Алина, встав на колени перед смертным одром, почтительно поцеловала материнские стопы. Затем она поднялась на ноги, подошла к изголовью кровати и поцеловала руки госпожи де Бламон. На лице у девушки читалось искреннее страдание. Хозяйка Вертфёя, казалось, мирно уснула в своей постели; черты лица ее сохраняли прежнюю красоту...

Алина не справилась с душевным волнением: она кинулась обнимать горячо любимую матушку, плакала у нее на груди, осыпала ее поцелуями, обращалась к ней с ласковыми словами; в тревоге за здоровье этой чувствительной девушки я, подойдя к ней поближе, попросил ее не отчаиваться так сильно. Алина сопротивлялась, не желала меня слушаться. Тогда мне на помощь пришел священник. Он обратился к горько плачущей девушке со словами увещевания.

Алина побоялась прогневить служителя Церкви. Хрупкая девушка, постоянно помнившая о своем христианском долге, всегда заглушавшая в себе страсти своей души, опустила глаза, встала на колени рядом с кроватью и прочитала вместе с достойными священнослужителями несколько молитв. Тут я рассказал Алине о том, что госпожа де Бламон завещала ей свои локоны и хотел немедленно исполнить последнюю волю усопшей. Новость эта принесла Алине некоторое утешение.

«Моя добрая матушка, — отозвалась Алина, — дарит мне свои волосы... Она думала обо мне... Ах, отдайте их мне, отдайте их мне скорее, я буду хранить их всю мою жизнь!»

Намереваясь срезать локоны, я подошел к ложу, на котором покоилось тело госпожи де Бламон. Алина отвернулась; хотя ей и хотелось получить обещанные мною пряди волос, она, тем не менее, не решилась наблюдать это зрелище; по-видимому, девушка тешила себя иллюзиями, что ее дорогая матушка только уснула, тогда как мои решительные действия разрушали эти иллюзии. Кроме того, я и в самом деле лишил покойную прекраснейших локонов. Когда я отдавал Алине волосы матери, девушка содрогнулась от ужаса, по-видимому, горькая радость, испытываемая ею при мысли о последнем подарке госпожи де Бламон, сменилась страхом. Алина осыпала драгоценные пряди поцелуями... Затем, отвернувшись от меня, она расстегнула часть пуговиц на своем платье и спрятала локоны под левой грудью, поклявшись никогда не расставаться с этим подарком.

«Моя дорогая подруга, — сказал я Алине спустя полчаса после того, как мы вошли в траурную залу, — нам пора возвращаться; прощание это доставляет вам величайшие страдания, и я сожалею о том, что уступил вашим просьбам».

Похоже, я задел этими словами чувствительнейшие струны ее души: несчастная девушка пришла в крайнее волнение. Однако она быстро собралась духом, в последний раз поцеловала покойную мать, почтительно раскланялась со священниками и, вся в слезах, вышла из комнаты, опираясь на мою руку. В коридоре я нежно обнял ее.

«Поведение ваше, против моих ожиданий, было безукоризненным, — сказал ей я, — и это вселяет в меня немалые надежды. О моя любезная подруга, постарайтесь действовать энергично, мудро и предусмотрительно, и тогда, я уверен, нам удастся победить президента».

Мы вошли в спальню Алины; девушка спросила, где похоронят госпожу де Бламон. Голос ее задрожал, что не могло не внушить мне определенных опасений. Я рассказал Алине о пунктах завещания, и, когда она узнала, что мать выразила настоятельное желание, чтобы Алина была похоронена в том же самом склепе, у нее вырвалось:

«Ах, как вы меня утешили! Меня похоронят вместе с ней, не правда ли, Детервиль? И никто этому не воспротивится?»

«Разумеется», — отвечал ей я...

Потом, как бы случайно, Алина задала мне вопрос:

«Друг мой, вы ведь душеприказчик матушки?»

«Милое дитя, — отвечал ей я, — законы природы распространяются и на душеприказчиков: вы же прекрасно знаете, что я на двенадцать лет старше вас».

«О! Какие глупости, умереть можно в любом возрасте. Итак, обещайте похоронить меня рядом с моей матерью, если вы, конечно, меня переживете».

«Клянусь вам в этом, с тем однако условием, что мы оставим данную тему».

«Согласна. Выслушав вашу клятву, я готова во всем вам подчиниться».

«Ну и прекрасно! Пора бы нам теперь и позавтракать».

«Да, рисовым отваром, точно так же как и вчера, с любимой матушкой, которую я потеряла... Как и вчера, друг мой?»

Потом она, явно не в себе, добавила:

«Но ее с нами не будет... не будет... Мне ее никогда более не увидеть!»

Я предпочел перевести беседу в иное русло:

«Ну так, не желаете ли вы, чтобы я сходил за какой-нибудь легкой едой?»

«Нет, по правде говоря, я не хочу есть».

Мне все же удалось уговорить Алину съесть свежее яйцо, в которое я добавил несколько капель бодрящего эликсира. Оставшееся время мы посвятили обсуждению наших планов на будущее. Мы договорились о том, что Жюли будет сообщать мне о событиях в замке Бламон, как только Алина туда приедет; она пообещала регулярно посылать мне письма и твердо выполнять взятые на себя обязательства...

Час разлуки приближался. Алина приказала подать ей одежду. Когда в комнату внесли траурное платье, она осыпала его поцелуями.

«Ах! Друг мой, — сказала она, разглядывая платье, — в этой жизни мне не носить одежды других цветов...»

Не успела Алина привести себя в порядок, как нам сообщили, что президент ожидает нас в гостиной и просит, чтобы я привел к нему его дочь.

«Ну что ж, — обратился я к Алине, — как вы себя чувствуете?»

«Лучше, чем предполагала ранее, — отвечала Алина, подавая мне руку. — Друг мой, умоляю вас не покидать меня до тех пор, пока я не сяду в карету».

Я пообещал ей это, и мы спустились в гостиную... Президент о чем-то беседовал с жителями Вертфёя. При звуке его голоса Алина содрогнулась от ужаса.

«Смелее, — ободрил ее я, — ведите себя скромно и почтительно».

Алина поздоровалась с отцом и не проронила более ни слова. Господин де Бламон, приблизившись к дочери, холодно посоветовал ей успокоиться. Затем он сказал, что траур Алине к лицу: она якобы никогда не выглядела такой привлекательной. Алина стояла молча и старалась не смотреть президенту в лицо.

«Вам как душеприказчику пришлось потрудиться, — обратился ко мне президент. — Госпожа де Бламон не ошиблась в своем выборе. Лучше вас с этими обязанностями не справился бы никто. Моя дочь позавтракала?»

«Да, сударь, — отвечал ему я, видя, что Алина не желает говорить с отцом. — Прикажете подавать на стол?»

«Да, я заказал парочку куропаток; между прочим, я безумно люблю местных куропаток; те, что обитают в окрестностях Бламона, какие-то безвкусные. Алина, не хотите полакомиться птицей?»

«Нет, отец».

«Нам предстоит утомительное путешествие; надо проехать целых двадцать пять льё. Впрочем, останавливаться в пути мы не станем, я ведь позаботился о переменных лошадях; в дороге мы ограничимся бисквитами, а ими, ясное дело, не наешься».

Слуги тем временем сервировали стол; президент съел своих любимых куропаток, запив их двумя бутылками бургундского вина. Пока господин де Бламон весело болтал с различными прохаживавшимися по столовой лицами, я укрылся вместе с Алиной в стенном проеме, где мы могли спокойно побеседовать еще какое-то время.

Я старался всячески ободрить Алину, она отвечала мне ласковыми словами. Дружеская беседа растрогала несчастную девушку, на глаза у нее навернулись слезы. Я намеренно старался не обращать внимания на волнение моей собеседницы. Алина попросила меня поддерживать с тобой переписку; когда она произнесла твое имя, слезы потекли по ее щекам. Опасаясь повторения вчерашнего припадка, я прервал нашу беседу; время отъезда неумолимо приближалось, и, дабы избежать неприятных сцен, я принял холодный и надменный вид. Сердце мое обливалось кровью, но иного выхода у меня не было. Я приблизился к президенту и о чем-то заговорил с ним; Алина молчала...

Нам сообщили, что карета подана. Алина трепетала от ужаса, но я поостерегся ее успокаивать... Президент вышел из-за стола... Жюли последовала за ним... Алина к ним присоединилась. Увидев мадемуазель де Бламон, местные крестьяне выстроились в два ряда, мимо которых она должна была пройти.

Поселяне вели себя так, как будто их покидал ангел небесный. Они простирали руки к небу, желая Алине счастья и благополучия. Некоторые плакали навзрыд и отворачивались; прощание с Алиной, по-видимому, причиняло им невыносимое горе. Многие бросались в ноги проходившей мимо них молодой госпоже; они благодарили ее за доброе к ним отношение и умоляли благословить их на прощание. Алина ни разу не подняла голову, чтобы никто не видел глубокую печаль и подавленность, которые читались на ее лице...

Президент и Жюли сели в карету. Алина, посмотрев на меня, послала мне последнее прости и залилась слезами, что я изо всех сил стремился предотвратить ранее. Она, впрочем, не могла ясно видеть меня, ибо я принял соответствующие меры предосторожности, дабы не давать дополнительного повода к расстройству. Но я не спускал с нее глаз; Алина стремительно поднялась в карету, и та помчалась прочь от нас с быстротой молнии, а я остался — смятенный, уничтоженный; мне показалось, что с небосвода упало согревающее нас светило и весь мир погрузился в беспросветный мрак.

Пробившись сквозь толпу плачущих крестьян, я вошел в дом. Поскольку Алина просила меня похоронить госпожу де Бламон через тридцать шесть часов после своего отъезда, я велел открыть траурную залу. По моему приказу парадное ложе было обнесено балюстрадой, задрапированной черным сукном. Жители Вертфёя посчитали своим долгом отдать последние почести любимой госпоже; они благословляли ее имя, вспоминали о ее щедрости...

А вы, светские люди, живущие как это чудовище, которое принесло в жертву собственную жену, кто прольет слезу у вас над могилой, когда неумолимая парка оборвет нить вашей презренной жизни?.. Сохраните ли вы, подобно этой замечательной женщине, наделенной по воле Предвечного всеми возможными добродетелями, благодарную о себе память в сердцах сограждан?

Весь день двадцать седьмого апреля прошел в заботах: я подготавливал похороны госпожи де Бламон. На следующий день в десять часов утра траурный кортеж тронулся в путь. Каждый из присутствующих добивался чести нести на своих плечах гроб с телом хозяйки Вертфёя; с трудом уговорил я местных жителей доверить столь почетную обязанность шести наиболее уважаемым местным жителям.

Под печальный звон колоколов гроб был доставлен в приходскую церковь. Эти гармоничные звуки, смешиваясь с рыданиями и жалобными стонами толпы, производили на меня гнетущее впечатление! Трудно описать отчаяние, охватившее окружающих, когда гроб исчез в могиле... Своды храма оглашались горестными вскриками собравшихся — будто каждый житель Вертфёя был связан с госпожой де Бламон какими-то невидимыми узами, мне стало казаться, что многочисленные дети оплакивают горячо любимую мать.

Вернувшись с похорон, я провел самую жуткую ночь в моей жизни: сложив с себя груз обязанностей, я предался жестокой тоске...

О мой друг, какая то была скорбная ночь! Ранее мне поневоле приходилось сдерживаться, и вот невыплаканные слезы, скопившиеся в моей груди, прорвались лавиной; я почувствовал, как весь мой организм ослабел... Огромными шагами мерил я пространство комнаты, где некогда царили пристойность и тихая радость. Теперь я находил там лишь мрачную пустоту и знаки траура.

Она нас покинула, думал я, женщина, одарявшая нас неподдельным счастьем; Господь разрешил ей побыть вместе с нами лишь краткое время... Я вспомнил о величественных словах, какими Флешье охарактеризовал знаменитую герцогиню д'Эгийон:[86] «Она была знатной лишь для того, чтобы служить Богу, богатой лишь для того, чтобы помогать нуждающимся, да и жила она лишь затем, чтобы приготовиться к смерти».

Валькур, я сообщил тебе о первых наших несчастьях; но мне предстоит рассказать и о других печальных событиях, и потому я предпочитаю не останавливаться на малозначительных подробностях. Сердце мое и так разрывается от горя, думаю, твои страдания будут еще более мучительными.

Третьего мая вечером я возвращался из церкви, где имел обыкновение два часа в день проводить в слезах у могилы нашей несчастной подруги, которую мы недавно потеряли. Внезапно мне сообщают, что какой-то всадник настойчиво требует меня к себе. С трепещущим сердцем я подбегаю к назначенному месту; всадник вручает мне пакет с письмами. Я нервно срываю печати, задаю вопросы и никак не могу уразуметь смысл написанного... Наконец узнаю почерк Алины, вижу перед собой записи Жюли. Валькур, я пересылаю тебе этот пакет. Прочти содержащиеся в нем письма и продолжай жить, если сможешь.