Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо тридцать седьмое ПРЕЗИДЕНТ ДЕ БЛАМОН — ДОЛЬБУРУ

Париж, 18 ноября

Ну, Дольбур, согласись, что судьба порой благоприятствует тому, что ты называешь преступлением, в то время как добродетель часто приносится ею в жертву, так что тебе лучше распроститься со своими нелепыми взглядами и ложными мудрствованиями. Какого черта ты еще упорствуешь? Клянусь честью, ты пока не освободился от кое-каких школярских предрассудков, и мне всякий раз приходится краснеть за тебя. Напрасно я уверяю окружающих, что ты мой ученик: стоит тебе заговорить, как мне перестают верить. На днях я попытался ввести тебя в приличное общество, в компанию академиков, Сократов нашего века, и дам, истинных Аспасий, не покидающих тенистых рощ Дикея. И что я увидел! Ты, взобравшись на кафедру, принялся доказывать нам существование Бога!.. В зале раздались смешки, все взгляды устремились в мою сторону. Поскольку сам я стар, как Ирод, и мне, к сожалению, не пристало списывать все на твой возраст, то пришлось отрицать твои доводы... Умоляю тебя, не пренебрегай самообразованием. В настоящее время нелепым химерам, продолжающим затемнять твой разум, объявлена беспощадная война, поэтому избавь меня впредь от подобных глупостей.

Но забудем прошлое. Признайся, что прибытие прекрасной искательницы приключений в дом моей жены не может не доставить нам живейшего удовольствия. Моя дорогая супруга не отказала ей в святом праве гостеприимства, и это меня тронуло до слез, к тому же, мне все стало тотчас же известно. А этот отец, достойнейший бретонский дворянин? Как он добивался от меня согласия на арест своего сына в доме госпожи де Бламон, ведь до него дошли слухи, что де Сенвиль находится именно там. А редкая возможность арестовать нашу милую Алину, и притом без всяких подозрений, оставив пока на свободе прекрасную Дульцинею, вскружившую голову сыну разгневанного бретонца? Да, да... что ты на это скажешь? Осмелишься ли ты по-прежнему отрицать, что не без помощи божественной руки нам удалось уловить в сети сразу двух соблазнительных женщин?

Итак, мы выходим на охоту, в успехе которой я нисколько не сомневаюсь. Изволь ознакомиться с тем, что нам предстоит сделать, ибо я намереваюсь поделиться с тобой моими планами.

Я полагаю, что 21-го или 22-го числа Алину привезут в лионский монастырь бенедектинцев. Настоятельница монастыря — моя давнишняя знакомая, в письме я попросил ее держать Алину взаперти до тех пор, пока мы не приедем в Лион. Пускай Алина поживет в монастыре недельку-другую, а мы тем временем позаботимся о другой особе. Старый бретонский граф, чьему сыну вздумалось похитить юную мадемуазель де Керней, по моему мнению, относится к судьбе этой девушки с крайним безразличием. Он вполне удовлетворится тем, что я избавлю его от домогательств этой особы, которой, к тому же, он не должен будет платить возмещение. Да, очаровательная девушка теперь брошена всеми на произвол судьбы: ни матери, ни отца, на родине ее давно считают погибшей, предосудительное поведение, никакой поддержки... Ты прекрасно все понимаешь... не правда ли, соблазнительная голубка попалась нам в сети? Так не справедливо ли будет заключить ее в клетку, раз уж она досталась нам по воле фортуны? И кроме того, милая как ангелочек, едва достигшая восемнадцати лет... Согласен, ни о какой невинности не может быть и речи, но сколько способов вознаградить себя за этот изъян; я отношусь к числу тех распутников, что равнодушны к таким мелочам. Разве можно с уверенностью рассчитывать на новые, жгучие удовольствия, если принимать в расчет только одну девственность?

Привлекать внимание мы к себе не будем, поэтому наш визит в Вертфёй спокойно откладывается на четыре-пять дней. Прибыв туда, мы со всей возможной вежливостью и любезностью похитим дражайшую Леонору де Керней, которую моя милосердная жена конечно же оставит у себя в доме. Затем мы не мешкая перевезем эту девушку в особнячок на Монмартре — пусть она посидит там до тех пор, пока жрецам не придет в голову принести очередную жертву Венере.

В Вертфёе, очевидно, нам придется вынести очередную сцену: девица де Сенневаль поднимет крик, друг добродетели Детервиль, нахмурив левую бровь, прикусит губы, президентша зайдется в плаче и потребует возвратить ей дочь, заклеймит меня как тирана, как... Одним словом, на нас обрушатся все те лестные эпитеты, какими жены награждают своих супругов, когда невинные фантазии последних начинают вносить разнообразие в дурацкую рутину семейной жизни...

Ну, а твои действия?.. Притворяться?.. Но чего ради? Разве охотник станет расставлять силки, когда собаки настигнут долгожданную добычу? Нет, он тут же нанесет зверю смертельный удар. Итак, я заявлю твердо и определенно: брак уже свершился; вы без конца чинили этому все новые препятствия, и я должен был их преодолеть. Дочь ваша пребывает в добром здравии, и вы вскоре ее увидите... Но только имя ее будет госпожа Дольбур. Пускай поднимают плач, вопят сколько им вздумается, делают что им угодно, меня это нисколько не беспокоит. Хозяева положения — мы, остальное — пустяки.

Итак, мы славно поработали... Мадемуазель де Керней находится в надежном месте, она в наших руках, и мы можем мчаться в Лион, ведь нам предстоит сыграть свадьбу; обряд, разумеется, будет совершен в неприступном замке Бламон, и потому нам придется спешно покинуть цветущие берега Роны. Ну как? По вкусу ли тебе мои планы? Находишь ли ты их достаточно хорошо продуманными? Мне пришлось внести в них кое-какие изменения, так что теперь мы не нуждаемся более в услугах Огюстины, хотя ее сообщения меня вполне удовлетворяют; ничего страшного, мы ее поддержим, ибо в жизни может случиться всякое, надежная, помощница всегда пригодится: законченная злодейка не останется без дела в обществе двух прожженных развратников. Мой друг, ты не представляешь, как сильно я увлекся нашей прекрасной бретонкой; не знаю почему, но я испытываю к ней чувство гораздо более живое, чем к любой другой женщине; ранее я ее никогда не видел, и, тем не менее, некий внутренний голос мне подсказывает, что с ней я достигну вершин сладострастия. Естественные склонности иной раз доставляют живейшее наслаждение; философ, пожелавший тщательно исследовать их, столкнется с вещами необычайными: разве не удивляет то, что мы испытываем сладостное чувство неописуемой силы при одной только мысли о задуманном злодеянии? Так стоит ли соблюдать законы человеческого общежития, если природа вселяет радость нам в сердце, когда мы всего-навсего готовимся совершить преступление!

В конце письма я, как всегда, прочитаю тебе краткое нравоучение; с кем-нибудь другим я бы добился величайшей славы, с тобой же приходится терять даром время; совершая злодеяния, ты испытываешь только половину удовольствия, потому что действуешь не подумав, без плана, тогда как истинное удовлетворение получаешь лишь от тонких интриг, именно они оставляют в душе воспоминания, наслаждение от которых длится бесконечно.

Не думай, что эти планы заставят меня забыть Софи, новая страсть никогда не заглушала в моем сердце голос старой привязанности; в наслаждении я не делаю различия между прошлым и настоящим; подобно пчеле, пробравшейся в цветочный бутон, я оскверняю все, что находится в пределах моей досягаемости, а незавершенные труды заканчиваю в часы досуга, хотя моя жизнь устроена так, что без работы мне долго оставаться не приходится. Наблюдение, розыск — и, будь уверен, мы отыщем нашу прекрасную беглянку.

Когда она попадет к нам в руки, ее, как ты хорошо понимаешь, следует в назидание наказать самым жестоким образом; да, в наказаниях я безумно люблю назидательное начало и, поверь мне, за свою карьеру раз двадцать отправлял несчастных страдальцев на эшафот исключительно ради назидания, поскольку считаю, что примерное наказание приносит государству наибольшую пользу; сколько мы видим назидательных примеров с тех пор, как виселица и топор палача ни на один день не остаются без дела! К тому же, эти проклятые наказания к нам никогда не применяются. Знаешь ли почему? Нас не тащат на виселицу, поскольку не находится обвинителей, что осмелились бы выступить против нас в суде. Отсюда рождается безнаказанность, доставляющая нам изысканное удовольствие.[3]

Мне думается, что излишне сострадательная госпожа де Бламон также заслуживает примерного наказания — хватит ей принимать у себя в доме девиц, какие только приглянутся ей в нашей провинции. От сплетен мне скоро деваться будет некуда, а любой уважающий свою репутацию супруг обязан следить за нравственностью жены.

Ох, на сегодня, пожалуй, хватит, уже два часа ночи, и я просто валюсь с ног от усталости.