Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо шестьдесят восьмое ЖЮЛИ — ДЕТЕРВИЛЮ

Замок Бламон, 1 мая

Сударь, я выполняю Ваши приказы и повеления моей госпожи; слезы, капающие у меня из глаз, смывают печальные строки этого письма, так что Вам придется потрудиться при его чтении. Вы требовали от меня подробностей, и я Вам их сообщаю, хотя сердце мое и обливается кровью.

Когда карета тронулась с места, господин президент сладко задремал; проснулся он только при первой перемене лошадей. Он задал дочери несколько вопросов, на которые получил односложные ответы; тогда он строгим тоном спросил, почему Алина отвечает ему так грубо и не рассержена ли она чем-либо.

«Я опечалена смертью матери, сударь, — отвечала ему Алина, — эта потеря, смею надеяться, оправдывает мое расстройство».

Тогда господин президент начал многословно распространяться о том, что горюют о смерти близких лишь круглые идиоты и что надо приучать себя к величественному стоицизму, позволяющему с безразличием встречать любые превратности судьбы; сам он якобы никогда не расстраивается и стремится из всего извлекать наслаждение; стоит только повнимательнее рассмотреть наши обязанности, причиняющие нам величайшие страдания, разглагольствовал господин президент, как выяснится, что они имеют и приятную сторону, за которую и следует немедленно ухватиться, забыв о досадных частностях; философия эта, уверял господин де Бламон, позволяет превратить шипы, усеивающие жизненный путь человека, в розовые лепестки; чувствительность он называл слабостью, от которой, впрочем, нетрудно излечиться, для чего надо приучиться не доверять сильным впечатлениям, отгонять от себя неприятные образы, заменяя их утешительными картинами сладострастия, — таким способом будто бы избавляются от грусти и печали... Господин президент уверял, что за несколько лет любой желающий может стать прекрасным философом, и над ним не властны будут никакие душевные волнения. Мадемуазель обречет себя на сплошные несчастья, говорил он Алине, если не прислушается к этим мудрым советам.

Поскольку Алина хранила презрительное молчание, господин де Бламон, повернувшись ко мне, громким голосом задал несколько крайне непристойных вопросов, касающихся Алины.

Я отвела взгляд в сторону и промолчала. Раздраженный президент заявил, что я напрасно строю из себя недотрогу, с ним якобы подобные шутки не пройдут; замок Бламон не походит на ханжеский Вертфёй и отличается вольным укладом жизни, к которому мне придется привыкнуть, в противном случае меня там надолго не задержат. Президент, словно охваченный каким-то зудом, надоедал мне своими гнусностями. Он говорил, что не хочет вводить в заблуждение будущего зятя, а Алина после свадьбы все равно научится этим премудростям. Между прочим, он спрашивал меня, сохранила ли Алина свой товар в целости; я отказалась что-либо отвечать развязному пошляку. Тогда он заявил, что желает лично проверить качество товара, дабы оценить его по достоинству; на улице стоит страшная жара, обратился де Бламон к дочери, снимите же с себя чепец и накидку.

Алина тихо сидела на откидной скамейке, прислонившись к дверце. Зажав уши ладонями, она не слушала речей отца и не отвечала на вопросы...

Господин президент, не добившись от дочери нужных ему разъяснений, принялся расспрашивать меня в том же духе, причем слова его сопровождались крайне непристойными жестами. Когда он зашел слишком далеко, я сказала, что, если он не отстанет, мне придется закричать или выброситься из кареты. Президент пригрозил мне суровым наказанием; по его словам, я ошибаюсь, полагая, что меня везут в замок ради удобства Алины; я принята на место служанки благодаря моей молодости и соблазнительной внешности; он согласился подождать какое-то время, принимая во внимание мою странную непокладистосгь, но в замке у меня выбора не останется, там умеют приводить в чувство заносчивых девиц.

Неожиданно собеседник мой задремал. Сон его продолжался до захода солнца. Мы не доехали четверти льё до Санса, когда в нашей карете переломилась ось. Пришлось нам тащиться до ближайшей гостиницы, где мы и остановились на ночлег. Президент побеседовал с хозяйкой, и нас провели в комнату, где стояли две постели. Пока слуги ходили за багажом Алины, президент объяснил мне, что комната эта предназначена для него и его дочери. Мне же он предложил подыскать какое-нибудь иное помещение. Тут Алина, взяв меня за руку, решительно заявила, что не может спать без своей служанки.

«Ну, что ж! — вырвалось у президента. — Придется внести в комнату третью кровать, я не позволю вам спать в другом месте».

«Прошу прощения, отец мой», — отвечала Алина.

Резко рванув дверь на себя, она выбежала в коридор. Я последовала за ней.

Алина потребовала у хозяйки гостиницы предоставить ей приличную комнату. Выразительно посмотрев на господина де Бламона, женщина отвечала, что свободных мест в гостинице нет, пустует якобы только номер, занятый президентом.

«Но вы же собирались пристроить где-то эту девушку, — сказала Алина, показав рукой на меня.

«Мадемуазель, вы же не будете спать в комнате для служанок».

«Что за нужда? Я спокойно проведу там ночь; прежде всего надо соблюдать пристойность, сударыня, ночевать же в одной комнате с отцом — верх неприличия».

«Мы привыкли ко всему».

«А вот для меня, представьте себе, все это не подходит».

Содержательница гостиницы, не желая продолжать спор, отвела нам какой-то чулан, находившийся в конце коридора. Президент, следивший за нами из своей комнаты, не осмелился вступить в разговор.

Алины попросила подать нам ужин. Она довольствовалась чашкой бульона, а я съела цыпленка. Вручив хозяйке гостиницы ключ от нашей каморки, Алина попросила эту женщину отворить дверь только на следующее утро, когда господин де Бламон будет спускаться к карете.

Выйдя из комнаты, хозяйка заперла дверь. Я сразу же принялась уговаривать Алину бежать из гостиницы; описав недавние пошлости господина де Бламона, я предположила, что в замке нам придется столкнуться с немалыми опасностями; покинуть же его нам будет чрезвычайно трудно, чего нельзя утверждать относительно придорожного трактира.

Мадемуазель, по-моему, не имела ни малейшего представления о замке Бламон, где она была только один раз, в раннем детстве, когда навещала отца вместе со своей матерью. Алина сказала, что сбежать можно и оттуда; кроме того, она надеялась, что Дольбур, поддавшись ее уговорам, откажется от неравного брака; под конец она заявила, что не станет уклоняться от плана господина Детервиля, согласившегося оказывать ей покровительство.

«Мадемуазель, — возразила я ей, — я сама слышала, как господин Детервиль уговаривал вас бежать от президента. В Вертфёе вам недоставало верных улик, но сегодняшние мерзкие предложения, грязные намерения президента разве не убеждают вас в том, что господин де Бламон — отъявленный злодей?»

«Жюли, — отвечала мне моя бесценная госпожа, — ты думаешь легко обвинить родного отца? От природы я наделена излишней чувствительностью, и мне трудно даже называть столь гнусные преступления их настоящим именем, не говоря уже о том, чтобы открыть публичную тяжбу с родителем. Скорее я умру, чем решусь на такой поступок. И кроме того, пока мы не располагаем убедительными доказательствами его вины, нам никого не удастся привлечь на нашу сторону, и президент тут же опровергнет все выдвинутые против него обвинения. О моя дорогая подруга! Будем надеяться на лучшее; я многого ожидаю от разговора с Дольбуром. Но как бы ни закончилось это дело, — тут Алина с такой силой сжала мне руку, что я задрожала от страха, — не бойся, Жюли, я не предам любимого Валькура, не изменю выбору моей матери; если эти мерзавцы хотят принести меня в жертву, вот моя рука, и она, поверь мне, не дрогнет в решающую минуту...»

Не раздеваясь, Алина бросилась на кровать и остаток ночи провела в слезах.

Утром нам приказали спускаться к карете; мы прошли по коридору мимо комнаты господина де Бламона, входить к которому, разумеется, не собирались. Недовольный президент выбрался из номера и спустился вслед за нами по лестнице. В карете мы заняли прежние места.

В дороге президент не обронил ни слова; мы последовали его примеру. Около полудня перед нами показались стены замка Бламон, мрачная уединенность которого произвела на мадемуазель неприятное впечатление, ведь она, как я уже вам рассказывала, имела о нем весьма расплывчатые представления. Карета въехала во внутренний двор, где нас ждал господин Дольбур. Он помог Алине спуститься на землю, и мадемуазель отблагодарила кавалера изысканным реверансом.

Карета отъехала в сторону конюшни, а мы направились в залу. Разглядывая ужасный замок, я испытывала неподдельный страх; все в этом здании представлялось мне мрачным и зловещим: оно скорее походило на средневековую крепость, чем на загородную виллу, повсюду виднелись стрельчатые своды, решетки и массивные двери.

Когда двери за нами закрылись, президент приказал мне отнести багаж Алины в отведенную ей комнату; но мадемуазель, схватив меня за руку, попросила мужчин не отсылать ее служанку.

«Но, черт возьми! — грубо крикнул господин де Бламон. — Она, видимо, собирается обедать и спать лишь в обществе Жюли; мне думается, что в компании с будущим супругом и достойным родителем вы не должны чувствовать себя в опасности».

«Сударыня, ничего не бойтесь, — сказал Дольбур, — можете на меня положиться и отослать от себя Жюли».

Алина подчинилась; исполнив приказания президента, я возвратилась в столовую. Мадемуазель сидела между двумя мужчинами, которые, разумеется, отпускали сомнительные шуточки, ведь подобные люди жить не могут без непристойностей, однако первый обед прошел сравнительно спокойно. Увидев меня, Алина извинилась и вышла из-за стола. Веселые господа разрешили ей удалиться. Президент даже проводил свою дочь до ее комнаты. Войдя туда, Алина обратила внимание на то, что в помещении отсутствует вторая кровать. Мадемуазель тотчас же потребовала поставить кровать для меня.

«Это невозможно, — заявил де Бламон, — Жюли будет жить по соседству с вами. В случае надобности вы сможете вызвать ее с помощью этой сонетки».

После того как президент нас покинул, мы принялись устраиваться на новом месте. Осматривая помещение, мы обнаружили рядом с оконной рамой подозрительную надпись, сделанную карандашом: «Здесь несчастная Софи...» фраза не была дописана...

«О Небо! — в ужасе вырвалось у Алины. — Здесь побывала бедная Софи. Я ничего об этом не знала, мне сказали, что ее отослали в монастырь. Но как сложилась ее судьба? Зачем ее привезли в замок Бламон? Почему она не успела докончить строчку? О Жюли! Я начинаю дрожать от ужаса...»

Пока мы обсуждали это открытие, нам сообщили, что мадемуазель должна спуститься в столовую, с тем чтобы отужинать вместе с господами. Понимая, что ее заставят усесться за стол в любом случае, Алина не стала отговариваться; собравшись духом, она отправилась в столовую.

Алину поджидала довольно-таки веселая компания, состоявшая из двух известных вам друзей, пожилой женщины, молоденькой девушки пятнадцати или шестнадцати лет и юного аббата; когда слуги накрывали на стол, беседа шла на общие темы, но как только они удалились, тон сразу же переменился.

«Алина, — сказал президент, — девушка, которую вы перед собой видите, приходится этой даме дочерью; к тому же, она моя любовница; надеюсь, вы с ней подружитесь. Старый проныра Дольбур некоторое время был моим соперником, но сегодня, накануне свадьбы, он пообещал мне, что любовный пламень в его груди зажжется лишь в объятиях Гименея. Мамаша и ее хорошенькая дочка будут присутствовать при венчании в качестве свидетельниц. Мы воспользуемся услугами этого аббата, хотя Дольбур, ревнивый, как итальянец, долго нам противился».

Мадемуазель, опустив глаза, хранила молчание. Когда общество вышло из-за стола, Алина вежливо попрощалась с отцом и поднялась к себе в комнату. Сославшись на усталость, она отказалась от дальнейших увеселений. Проверив запоры и все темные углы, мы убедились в том, что на нас не нападут ночью, и легли спать. Алина плакала сильнее обыкновенного: видимо, ее волновала судьба несчастной Софи, послание которой обрывалось на полуслове, так что мы могли только гадать о ее злоключениях.

Вот что произошло двадцать восьмого числа. Утром около девяти часов нас разбудил сильный стук в дверь. Отворив ее, мы увидели перед собой президента, приказавшего мне уйти. Господин де Бламон, призвав дочь к серьезности, спросил, согласна ли она завтра выйти замуж за его друга Дольбура.

Мадемуазель в крайнем изумлении отвечала, что подобное предложение выглядит крайне бестактным, ведь тело госпожи де Бламон пока еще не предано земле. Президент, чувствуя свою власть, развязно заявил своей жертве, что его не волнуют такие соображения, и потребовал подчиниться его воле. Если же Алина откажется, он пообещал бросить ее в темницу, откуда, по его словам, ей не выбраться до конца жизни.

Мадемуазель не испугалась угроз и отвечала весьма решительно; милосердный отец, говорила Алина, вряд ли заточит в темницу любимую дочь; брак с Дольбуром представлялся Алине слишком тяжелой жертвой, и потому она просила отца разрешить ей переговорить с женихом наедине. Президент не отказал дочери в такой милости.

Господин де Бламон покинул комнату, и через какое-то время туда вошел Дольбур... Алина испробовала все средства, чтобы отговорить Дольбура от предстоящей женитьбы; любовь, соединенная с отчаянием, придавала ее речам редкую выразительность, перед которой не устоял бы и человек с каменным сердцем... Но Дольбур остался непоколебим в своих намерениях; под конец очаровательная девушка бросилась в ноги жестокому тирану, орошая слезами его башмаки, она умоляла его отказаться от свадьбы... Напрасные усилия... Дольбур холодно предложил Алине подняться; он сказал, что не изменит принятого решения. Алина ему нужна как женщина... Он якобы совершенно безразличен к ее сердечным склонностям и после свадьбы постарается сделать так, чтобы Алина избавилась от отвращения к супругу, если же этого не случится, он, тем не менее, не расстроится... Ненависть, которой ему угрожала Алина, его нисколько не волнует. Молодая жена будет жить в уединенном месте, под надежным присмотром, так что она вольна в своих симпатиях и антипатиях. В заключение Дольбур заметил, что Алина чем-то походит на его прежнюю супругу, сопротивление которой пришлось сломить чуть ли не штурмом. С Алиной, по мнению Дольбура, придется поступить точно так же, как и с той женщиной, надменной и высокомерной, питавшей к законному супругу неодолимое отвращение. Дольбур похвастался тем, что ему удалось привести гордячку к совершенной покорности всего за один месяц; он якобы прекрасно помнит о средствах, способствовавших этому успеху, и, хотя их нельзя назвать гуманными, по-видимому, ими придется воспользоваться и в случае с Алиной...

Мадемуазель, оскорбленная тем, что ей пришлось униженно просить пощады у такого отъявленного мерзавца, гордо сказала:

«Ну, что ж! Сударь, вы высказались откровенно, отец мой ожидает моего решения; передайте ему, что завтра я стану вашей супругой».

Когда господин де Бламон вошел в комнату, Алина с бесстрастным выражением лица спокойно повторила обещание выйти замуж за Дольбура. Под конец Алина попросила оказать ей одну милость: позволить ей пропустить ужин. Кроме того, она хотела, чтобы тягостное для нее бракосочетание было перенесено на сутки.

Президент задумался; потом он заявил, что рабыням не пристало диктовать свои условия.

«Но вы же понимаете, — живо возразила Алина, — что я прошу у вас милости».

«Хорошо, хорошо, — согласился Дольбур, уводя президента в сторону, — пускай она поупрямится еще сутки, если ей то доставляет удовольствие; девица, готовясь к потере девственности, должна позаботиться о многом, не правда ли? — продолжал насмешничать Дольбур, сбиваясь на свойственную ему пошлость. — Да, да, дитя мое, — добавил он, пытаясь пощекотать Алину за подбородок, — да, да, вы уж постарайтесь, чтобы я остался доволен комнаткой, ключи от которой вскоре вручит мне ваш папочка».

Президент, также обожавший сомнительные шутки, не преминул заявить, что комнаты перед поселением нового постояльца, как правило, чисто подметаются или же, по крайней мере, проветриваются, причем обязанность эта лежит на владельце помещения.

«Верно, — сказал Дольбур, — я вовсе не ревнив, ты знаешь, мой друг, что я подчинюсь любому твоему приказанию; тебе всегда доставались лучшие куски, моя же участь — обгладывать кости. Увы, что еще остается делать супругу-наблюдателю?»

Распаленный этими грязными и плоскими шутками, президент с наглой физиономией приблизился к Алине и крепко схватил ее за руку.

«Дикарка, — обратился он к дочери, — здесь тебя никто не защитит, а мать, которая тебя оберегала ранее, лежит в могиле».

Услышав такие жестокие слова, мадемуазель, потеряв сознание, упала в кресло; если бы не перепуганный Дольбур, сразу же меня окликнувший, Алина, наверное, задохнулась бы от слез. Я проворно выскочила из темного угла, где скрывалась во время этой беседы, немедленно расстегнула корсет посиневшей Алины... Но негодяи... (Рука моя, выводящая эти строки, дрожит от возмущения...) Бесстыдники принялись рассматривать белоснежную грудь Алины, порывисто вздрагивавшую от сотрясавших ее рыданий, грудь, залитую слезами отчаяния... Эти мерзавцы осмелились... О сударь, не требуйте от меня подробностей, я не желаю описывать подобные мерзости. Меня, кстати говоря, придерживали, чтобы я не мешала им.

Придя в сознание, мадемуазель обнаружила следы неистовства, оставленные президентом и Дольбуром.

«Ах, моя дорогая Жюли, — вскричала она, — что эти подлецы тут натворили?»

«Увы! — отвечала я со слезами на глазах. — Иначе они не согласились бы оставить нас на сутки в покое».

«Хорошо, — вымолвила Алина с такой решительностью, которая меня удивила, — больше мне и не нужно».

Приблизившись к окну, мадемуазель посмотрела вниз: до земли было где-то восемьдесят футов, кроме того, она заметила ров шириной в три туаза, доверху наполненный водой...»

«Ну что ж, Жюли, — обратилась ко мне Алина после минутного замешательства, — как ты понимаешь, бежать из замка невозможно».

«Более чем невозможно, сударыня, — с грустью отвечала я, — повсюду расставлены наблюдатели, что делает наше положение совершенно безвыходным... Посмотрите туда, — сказала я Алине, показав рукой на противоположный берег, — эти двое мужчин смотрят только на наше окно; если я попытаюсь выйти в коридор, двое других соглядатаев тут же последуют за мной. Положение наше безнадежное».

«Понимаю, — сказала Алина, — значит, мне остается принять решение...»

Не разобрав смысла ее слов, я осмелилась посоветовать ей примириться с судьбой. Алина, не желая слушать такие речи, гневно оттолкнула меня.

«Я считала тебя подругой, — выговаривала мне она, — но, похоже, я ошибалась; неужели ты продалась этим тиранам? Они поручили тебе усыпить мою бдительность? Увы, я осталась совершенно одна, всеми покинутая и забытая! Повсюду меня подстерегают опаснейшие враги!»

«О Небо! — воскликнула я, бросившись в ноги Алине. — Как могла моя госпожа так дурно обо мне подумать? Чтобы я предала вас, оставила вас в одиночестве? Ах! Я пожертвую ради вас самой жизнью...»

Тут Алина, как-то странно задрожав, порывисто поднялась с кресла и сказала:

«Посмотрим, чего будут стоить твои обещания. Скоро ты увидишь, каким верным способом избавлюсь я от моих мучителей!»

«Как! Вы надеетесь бежать отсюда?»

«Да, — отвечала мне Алина с загадочным выражением лица, которое до сих пор не изгладилось у меня из памяти, — да, Жюли, я сбегу из замка, возвращусь в материнский дом... Они ошибались, говоря, что мне не найти теперь защиты в объятиях госпожи де Бламон... Матушка спасет меня, спасет непременно».

Обойдя комнату два раза быстрыми шагами, Алина попросила подать ей стакан воды.

«Вот и мой последний ужин в замке Бламон», — вымолвила она, принимая стакан из моих рук.

«Мадемуазель, — сказала я, видя, что Алина несколько успокоилась, — если нам предстоит дальнее путешествие, то вам следует подкрепиться. (Мне, честно говоря, не терпелось узнать, как Алина собирается бежать из замка.)

«Да, — отвечала мне Алина с видом самым искренним и открытым, — да, моя дорогая подруга, я отправляюсь в дальнее путешествие... Пожалуй, мы задержались здесь слишком надолго!»

По требованию Алины я принесла ей письменный прибор. Мадемуазель попросила ее не беспокоить до тех пор, пока она не вызовет меня звонком.

Я подчинилась. До семи часов вечера Алина что-то писала... Затем она пригласила меня к себе и, когда я села в кресло, сказала мне:

«Посмотри на адреса...»

Я прочитала надписи на конвертах, на первом из которых было выведено рукой Алины: «Моему лучшему другу».

«Готова побиться с вами об заклад, что письмо это адресовано господину Детервилю».

«Разумеется...»

На втором конверте я прочитала: «Тому, кого я буду обожать и после смерти...»

«О! — вырвалось у меня. — Я напишу имя этого человека с закрытыми глазами».

Алина улыбнулась...

На третьем конверте виднелась следующая надпись: «Душе моей усопшей матери».

«Доставишь ли ты это письмо по назначению?» — спросила меня Алина.

«О мадемуазель!»

«Ну что ж! Дитя мое, тогда я переправлю его сама... У меня хватит сил...»

Разволновавшись, Алина поднялась с кресла:

«О! К чему вся эта суета? Разве пристало мне быть сейчас многословной?»

Потом Алина напомнила мне, что последний раз мы молились за упокой души госпожи де Бламон еще в Вертфёе, а с тех пор протекло немало времени.

«Вы правы», — согласилась я.

«Исправим же нашу ошибку, Жюли».

Встав на колени, Алина приказала мне сделать то же самое. Я должна была читать молитвы об умерших медленно и с расстановкой, чтобы мадемуазель могла повторять за мной каждое слово. Алина молилась истово... Я не могла без слез видеть ее смирение. Потом Алина пожелала, чтобы мы вместе прочитали двадцать шестой псалом «Dominus illuminatio mea»,[87] смысл которого сводится к тому, что, как ни многочислен одолевающий враг, не надо ничего бояться, коль скоро ты под защитой Бога, а впереди у тебя — жизнь вечная. Но когда мы дошли до десятого стиха: «Ибо отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня», на глаза Алины навернулись слезы... По-видимому, мадемуазель испытывала жестокие душевные страдания; через некоторое время она чуть приободрилась.

«Ну вот я и успокоилась, — обратилась она ко мне, — ты не представляешь себе, как приятно молиться за людей, которые нам небезразличны. Моя бедная матушка... добрая душа... Как она меня любила, как оберегала меня с раннего детства! И когда я немного подросла, она посвятила свою жизнь заботам о моем счастье! Перед смертью она обняла меня на прощание! Теперь я осталась одна, никто мне не поможет, все потеряно... Жюли, все потеряно!»

Она заплакала навзрыд. Между тем часы пробили одиннадцать; Алина спросила, не желаю ли я провести вместе с ней эту ночь без сна. Такая мысль мне уже приходила в голову. Я согласилась.

«Прекрасно, — сказала Алина, — мы, впрочем, отдохнем какое-то время; прежде чем к нам придут известные тебе посетители, я посплю несколько часов. Невеста должна выглядеть привлекательной... Да, я хочу быть красивой, пока мне это позволяет природа... Ах! — промолвила Алина после минутного размышления. — Они ужинают, предаются веселью и удовольствиям; вряд ли они нас услышат, неси-ка сюда мою гитару».

Взяв в руки гитару, Алина настроила инструмент и затем сымпровизировала несколько куплетов на мотив романса Нины:

Едва закончив петь, Алина бросила гитару в стену с такой силой, что инструмент разлетелся на куски, и воскликнула:

«Прочь, прочь от меня, бесполезная гитара! После того как я в последний раз спела песню в честь любимого, на тебе никто не будет играть!»

Я не осмеливалась заговорить с Алиной, ведь она была слишком взволнована!.. Она то быстрыми шагами ходила по комнате, то усаживалась на кресло и погружалась в тягостное молчание, изредка прерываемое стонами и жалобными всхлипываниями.

Часы пробили одиннадцать... Алина сосчитала удары.

«Итак, мне осталось ждать одиннадцать часов, — сказала она мне. — Господа придут за мной в десять.

Все свои письма Алина сложила в один пакет, на котором надписала Ваше имя.

«Разве Детервиль не советовал тебе, — спросила она меня, — вести подробный дневник, пока мы будем находиться в замке Бламон?»

«Да, мадемуазель».

«Прекрасно! Когда покончишь с заданием Детервиля, вложи свои бумаги в этот пакет».

Мадемуазель передала мне пакет, заставив меня поклясться в том, что я точно выполню ее приказания.

После этого она несколько успокоилась и мы мирно беседовали около двух часов; Алину волновала судьба Софи: она никак не могла понять, почему бедняжку привезли в замок Бламон и кто именно помешал ей дописать фразу, обнаруженную нами вблизи окна. Она ничего не знала о бегстве Огюстины и о тех подозрениях, которые возникли у нас после внезапного исчезновения этой особы. Подчиняясь Вашим указаниям, я тщательно скрывала от мадемуазель эти новости. Мы обсуждали вполне невинные предметы, но иногда Алина отпускала какие-то мрачные замечания, немало меня пугавшие. Так, она спрашивала, сколько времени после смерти сохраняется труп человека, сильно ли страдает несчастный, решившийся открыть себе вены, и как скоро он расстанется с жизнью; потом она засомневалась, согласится ли господин де Бламон похоронить ее рядом с матерью, и спрашивала, расстроится ли Валькур, узнав о кончине своей возлюбленной... Алина неоднократно задевала в разговоре подобные темы, но я почему-то не обратила на это должного внимания.

Когда часы пробили три раза, Алина неожиданно вздрогнула...

«Как быстро проходит время, — сказала она, — перед важными событиями кажется, будто минуты соревнуются в скорости с секундами. К трем часам пополудни у хозяев этого дома будет много хлопот...»

Повернувшись ко мне, Алина какое-то время смотрела мне в глаза, не произнося ни слова; потом она посчитала, сколько лет я живу вместе с ней. Прослезившись, госпожа соблаговолила заметить, что я верно служила ей с самого ее детства...

«Мы с тобой почти что ровесницы, — вымолвила она, — я вспоминаю ушедшие годы. Честная девушка, — продолжала она, заключая меня в объятия, — я тебя так ничем и не отблагодарила. Если бы мне позволили выйти замуж за Валькура... Пускай о тебе позаботится Детервиль...»

Слыша такие откровенные речи, я должна была догадаться о намерениях Алины, но этого не случилось... Роковое веление Неба! Я беззаботно беседовала с Алиной: по моим предположениям, она хотела бежать из замка. Я полагала, что мадемуазель попытается покончить с собой только после неудачи ее побега; разумеется, я бы не спускала с Алины глаз, если бы мне в душу закрались хоть малейшие подозрения. Алина между тем вспоминала о нашей жизни в Вертфёе, о прежних надеждах и опасениях, беспокойствах и желаниях, горьких разочарованиях и тихих радостях... Она ничего не забыла...

«Ах! — сказала она под конец. — Как незаметно проходит жизнь! Она похожа на обманчивый сон...»

Часы пробили четыре раза.

«Выйди осторожно в коридор, — обратилась ко мне мадемуазель, — посмотри, нельзя ли нам как-нибудь скрыться из замка; если путь до ворот свободен, возвращайся сюда и мы попытаемся бежать».

«Сударыня, не лучше ли нам прогуляться до крепостных ворот вместе?»

«Нет, ты, наверное, забыла о соглядатаях; они сразу побегут к моему отцу, и те мерзавцы могут совершить надо мной насилие».

Я вышла из комнаты. Не успела я пройти до конца коридора, как путь мне преградили двое слуг, спросивших меня, почему я прогуливаюсь по замку в столь позднее время. Я сказала, что хочу подышать воздухом; меня грубо повернули назад, пригрозив тем, что в случае моего непослушания господин президент будет тотчас же предупрежден о моей попытке бегства.

Вернувшись к Алине, я не могла сообщить ей ничего утешительного.

«Ну, что ж, моя любезная подруга, необходимо принимать решение... Пускай исполнится Божья воля... Иди, отдохни несколько часов, я также немного посплю...»

Потом Алина добавила спокойным тоном, который и ввел меня в заблуждение:

«Господа постучатся к нам в десять часов, и потому ты должна разбудить меня в девять; надеюсь, что за час я управлюсь со своим туалетом».

Но я не желала подчиняться этому приказанию, ссылаясь на то, что нисколько не устала. Мне хотелось пробыть у постели моей госпожи всю ночь.

«Нет, нет, — сказала Алина, подталкивая меня к двери, — в твоем присутствии мне не удастся заснуть; мы заговоримся до рассвета. Иди, иди, моя добрая подруга! Не забудь разбудить меня за час до прихода господ, ты прекрасно понимаешь, что мне не хочется встретить их в постели».

Подчиняясь требованиям Алины, я направилась было в свою комнату, но тут мадемуазель заметила, что я забыла пакет с письмами; нервно схватив его со стола, она спрятала бумаги у меня на груди.

Я вышла за дверь... Алина удержала меня за руку; бросившись мне на шею, она зарыдала. Однако она быстро перестала плакать, так как увидела, что ее страдания меня разволновали. Ласково проводив меня до двери, она попросила точно исполнить все ее приказания.

Я удалилась, но меня не оставляло какое-то неясное беспокойство. Я ходила по своей комнате и, понятно, никак не могла уснуть. Несколько раз я подходила к двери комнаты моей госпожи и напряженно прислушивалась, готовая войти туда при малейшем шуме... но все было тихо. Когда часы пробили девять раз, я в крайнем беспокойстве поспешила к моей госпоже.

О сударь, какое ужасное зрелище!.. Рука моя отказывается выводить эти строки... Моя дорогая хозяйка — этот ангел небесный, которого я буду оплакивать всю свою жизнь, — лежала на полу в луже крови; рядом я заметила миниатюрный портрет госпожи де Бламон, обрамленный локонами, некогда принадлежавшими этой достойной всяческого уважения матери. По-видимому, Алина заколола себя, стоя перед дорогим ее сердцу портретом; потеряв много крови, она обессилела, упала на колени, а потом ударилась затылком о пол. Именно в таком положении и лежало тело. Алина разъединила длинные ножницы, входившие в туалетный набор, и одно из лезвий использовала в качестве кинжала, нанеся себе три удара под левую грудь. Кровь, обильно хлынувшая из ран, ручьями растеклась по комнате. Забыв об испуге, я поспешила оказать моей госпоже первую помощь, но тело уже сковал смертный холод, прекрасные щеки утратили прежний румянец, выразительный взор потух; мир лишился своего драгоценнейшего украшения.

Горько рыдая, я обняла бездыханное тело и переложила его на кровать; затем подошла к столу, где лежала какая-то записка, которую я не замедлила переписать слово в слово, прежде чем в комнату успели войти посторонние лица. Вот что написала Алина перед смертью:

«Смиренно прошу Вас простить меня, мой отец. Я ухожу из жизни, и это, вероятно, Вас огорчит, ведь я решилась поступить против Вашей воли. Причины, побудившие меня к самоубийству, оказались слишком серьезными, так что я предпочитаю смерть тому, что мне уготовила судьба. Прошу Вас не лишать меня последней милости: похороните меня, пожалуйста, рядом с матерью, как она того и желала. Не забудьте положить в гроб портрет и волосы госпожи де Бламон, на которых отпечатался мой прощальный поцелуй.

Алина де Бламон».

Переписав это послание, я дернула сонетку... Господин президент тотчас же появился в комнате. Поверите ли Вы моим словам, сударь?.. Поймет ли человек чувствительный и благородный жестокосердного варвара?.. Мрачное зрелище, открывшееся взору президента, разъярило его до крайности... В своем гневе он был ужасен... Меня хватают за шиворот, грязно оскорбляют, сталкивают на пол, награждают пинками, обвиняют в убийстве дочери господина де Бламона... Подавленная горем, я молча переносила все эти унижения. Улучив момент, я попросила президента прочитать записку, лежавшую на столе; спешно с ней ознакомившись, мучитель оставил меня в покое; огромными шагами прохаживался он по комнате, на лице его не отражалось ни горя, ни отчаяния, более того — оно дышало яростью и гневом. Походив несколько минут вокруг стола, президент вышел и вскоре вернулся в сопровождении Дольбура... Тот содрогнулся от ужаса, прочитал записку, посмотрел на Алину; на глаза у него навернулись слезы... Затем он гневно выкрикнул в лицо президенту:

«Сударь, с меня довольно; это страшное событие заставляет меня по-новому взглянуть на мою жизнь. Несчастная Алина покончила с собой, испугавшись моих пороков; мне надоело быть отвратительным чудовищем, от которого разбегаются прочь порядочные люди... Последние лучи этой незапятнанной добродетели поразили мое сердце, озарили его своим чистым светом, и теперь я испытываю жестокие душевные страдания... О прекрасное создание, спустившееся к нам с Небес! — продолжал жалобным голосом Дольбур, осыпая поцелуями руки Алины. — Прости меня за то, что я подтолкнул тебя к этому преступлению! Молись за меня в чертогах Предвечного, пусть и на меня падет слабый отблеск твоей добродетели! Раскаянием и суровым подвигом искуплю я свои прегрешения; остаток жизни проведу я в слезах и покаянии!.. Прощайте же, сударь, отныне можете искать себе другого товарища в ваших развратных забавах; я покидаю общество и навсегда удаляюсь от мира... Не задерживайте меня, более мы встречаться не будем».

Дольбур выбежал из комнаты, и час спустя он был уже далеко от замка.

Господин де Бламон оказался не столь впечатлителен, как его товарищ. Потеряв друга, он рассвирепел еще сильнее, нежели когда узнал о смерти дочери. Он снова обрушился на меня с упреками, обвинял меня в халатности. Он кричал, что Алину успели бы спасти, если бы я за ней внимательно следила. Оправдываясь, я напомнила президенту, что он сам категорически мне запретил входить ночью в комнату мадемуазель. Но я посмела нарушить этот приказ и провела с Алиной часть ночи, пока молодая госпожа не приказала мне ее оставить.

Не помня себя от ярости, президент выскочил за дверь, но скоро вернулся — на этот раз вместе с пожилой дамой и аббатом. Служитель Церкви, жеманно пощипывая свое жабо, назвал поступок Алины ужасным и затем добавил, что необходимо выяснить причины, заставившие невесту Дольбура расстаться с жизнью. Он посоветовал арестовать сообщницу, которая выдаст правосудию остальных участников возможного заговора Президент и аббат, отойдя в угол, о чем-то шушукались друг с другом.

Пожилая дама тем временем прочитала предсмертную записку Алины и внимательно осмотрела тело. Очень взволнованная, она приблизилась к президенту.

«Сударь, — обратилась к нему она, — если вы согласитесь выслушать мои советы, то я подскажу вам мудрый и достойный выход из сложившейся ситуации. Положите Алину в гроб и отвезите его в Вертфёй, ведь несчастная просит похоронить ее рядом с матерью. Служанку также без лишнего шума надо отправить в Вертфёй: похоже, эта бедная девушка не имеет к смерти Алины никакого отношения. Прошу прощения, сударь, но если вы отвергнете этот совет — я последую примеру Дольбура и немедленно увезу мою дочь из вашего замка».

«Вот еще! Идите все вы к дьяволу! — отчаянно закричал президент. — Я вижу перед собой явное преступление и хочу добраться до его истоков; Жюли, это жалкое создание, одна могла бы выложить все начистоту, но она упрямо отмалчивается; не вижу иного выхода, как судить ее самому».

«Разумеется, — вторил ему аббат, — отличное решение, ничего более мудрого здесь не придумаешь».

«Я думаю иначе, — хладнокровно и твердо возразила дама, — если Жюли невиновна, она ни в чем не сознается; почувствовав себя в относительной безопасности, она даст правдивые показания, в обществе разразится жуткий скандал, и тогда вы вспомните о моих советах».

Президент что-то пробурчал себе под нос и вышел из комнаты; дама и аббат тут же последовали за ним. Я осталась одна, терзаясь печалями и горестями.

Как видите, сударь, мне пришлось сообщить Вам ужасные известия; как переслать Вам письма пока не знаю, но едва лишь подвернется верная оказия, я поставлю точку в моем послании.

Постскриптум Жюли

Президент, очевидно, внял советам пожилой дамы. В замке заканчиваются приготовления к поездке в Вертфёй. Гроб с телом Алины отвезут туда в закрытой карете; сопровождать карету будут лишь кучер и я; на вопросы любопытных кучеру поручено отвечать, что господин де Бламон перевозит мебель в дом покойной супруги. Вы не должны опровергать эту ложь. Президент, зная, что я вам писала, и дав мне возможность передать Вам мое письмо, просит Вас дождаться нашего приезда, не покидать Вертфёй и принять на себя те же хлопоты, которыми вы занимались в дни похорон госпожи де Бламон, пока тело Алины не предадут земле. Итак, Вы скоро встретитесь со своей несчастной подругой... но какой горькой окажется эта встреча! Предполагали ли Вы такой исход?

Кстати говоря, я сделала из моего дневника краткие выписки, которые переслала бы Вам вместо настоящего дневника, пожелай президент просмотреть эти бумаги, но он отнесся к моим записям равнодушно, и я высылаю Вам первоначальный, полный вариант дневника.

Прощайте, сударь, ибо меня душат рыдания. С глубочайшим почтением остаюсь верной Вам.

Жюли.

Постскриптум. Детервиля,

обращенный к Валькуру

Я ожидаю... Надо отдать последний долг моей любезной подруге, оросить крышку ее гроба горькими слезами отчаяния. Посылаю тебе невеселый дневник Жюли и последние письма Алины. Перечитывая их грустные послания, ты вечно будешь терзаться жесточайшими мучениями. Ты пережил свою возлюбленную... Тебе остается лишь оплакивать ее судьбу и посвятить свою жизнь печальным теням прошлого. Я не позволю тебе предаваться каким-либо развлечениям... И если ты, несмотря на мой совет, осмелишься появиться в свете, я скажу: «Валькур недостоин Алины, а значит, Детервиль ему более не друг».