Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо тридцать девятое ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ

Вертфёй, 24 октября

Итак, мы остались одни, мой дорогой Валькур; поскольку же наши славные путешественники уехали из поместья, мы, избавившись от иллюзий, можем теперь вынести о них более верное суждение, чем раньше. Впрочем, расскажу тебе сначала о том, какие решения были приняты относительно дальнейшей судьбы Сенвиля и Леоноры, а потом уже поделюсь с тобой моими размышлениями по поводу этих молодых людей. Вчера они вместе с графом де Боле покинули Вертфёй. В Париже путешественники рассчитывают погостить у графа до тех пор, пока им не позволят возвратиться в Бретань. Прежде всего следует аннулировать письменное разрешение де Кармея на арест собственного сына; граф пообещал уладить этот неприятный вопрос. Затем молодых людей представят ко двору, где они должны вызвать благосклонный к себе интерес, ведь внешне они оба очень милы, а любопытная история их приключений отличается занимательностью. Граф думает, что они должны иметь успех и все кончится хорошо. Договоренности, которые я подробно описал тебе в послании от семнадцатого, сохраняются в силе; президенту решили не говорить о Леоноре; мы постараемся также не распространяться о попытках де Бламона похитить свою родную дочь, ибо о таких мерзостях лучше молчать, нежели предавать их гласности. Потом Леонора и Сенвиль, сопровождаемые добрыми друзьями, должны отправиться в Ренн, где мы приступим к осуществлению заранее выработанного плана. Помимо того, о чем я успел тебе сообщить, граф де Боле, проникнувшийся живым интересом к судьбе Леоноры и Сенвиля, обещал убедить министра иностранных дел отправить депешу в Испанию, дабы вернуть законному владельцу хотя бы часть золотых слитков, конфискованных инквизицией. Если эта попытка увенчается успехом, а мадемуазель де Керней получит причитающееся ей наследство, примерно через год, как ты понимаешь, наши путешественники станут владельцами огромного состояния. Но достойны ли они его? Относительно Сенвиля у меня нет ни малейших сомнений, однако его жена, нечего греха таить, не произвела на меня такого благоприятного впечатления, как ее супруг. Госпожа де Бламон сразу же прониклась любовью к Леоноре: добрейшая хозяйка Вертфёя, с неизменным сочувствием относящаяся к несчастьям ближнего, разумеется, не может не испытывать теплых чувств к своей дочери. Я, впрочем, полагаю, что госпожа де Бламон составила о Леоноре слишком лестное представление. Теперь, похоже, она начинает видеть все в истинном освещении, хотя и не отказывается от мысли помогать родной дочери.

По-моему, от пережитых приключений Леонора ничего не выиграла, а ее ум и сердце только ожесточились. Прежде всего она потеряла веру в Бога, хотя в детстве и получила религиозное воспитание. Если верить словам Леоноры, она якобы усомнилась в существовании Бога еще в детстве, однако я полагаю, что ей больше повредило общение с дурными людьми во время ее странствий, чем чтение вольнодумных книг. Для столь юного возраста упорное отрицание Бога выглядит весьма странно. Сенвиль не спорит с женой о религии, а Леонора пользуется уступчивостью своего супруга ради утверждения однажды принятых жизненных принципов. К сожалению, в свою защиту Леонора, упорно не желающая познать истину, приводит сильные доводы, а выявить ее подлинные мысли о религии пока не удалось, хотя она до сих пор не нарушала правил признательности и приличия. Выяснилось пока немногое; несмотря на то что Леоноре крайне выгодно притворяться христианкой, она упрямо отказывается соблюдать даже самые распространенные правила католической веры. Позавчера, например, был церковный праздник. Леонору через лакея пригласили к мессе; она сухо отвечала, что никогда не присутствует на католических мессах, а госпожа де Бламон якобы имеет исчерпывающее представление о причинах подобного поведения.

Когда мы возвратились из церкви, Леонора вежливо извинилась за свой отказ, однако ее вид свидетельствовал о том, что она твердо держится своих убеждений; Должен признаться, я подозреваю, что Леонора, к прискорбию, пошла гораздо дальше несоблюдения католических обрядов и отвергла веру в Бога как таковую. Да, я считаю эту женщину законченной атеисткой; некоторые обстоятельства ее рассказов только укрепляют меня в данном предположении: опровержения заблуждений Климентины, признания, сделанные в застенках инквизиции, — это мелочи, и они меня нисколько не убеждают.[54] Мой друг, клянусь тебе, Леонора ни во что не верит. Между прочим, когда речь заходит об атеизме, она всегда отделывается смехом и шуточками. Так, она утверждала, что служители Господа показали ей настолько дурные примеры поведения, что она начала сильно сомневаться в существовании самого Господа; мы говорили ей, что подобный довод — абсолютно бездоказателен, нельзя ведь логически выводить из недостатков творения тезис о небытии Творца. Леонора шутливо отвечала, якобы она никогда не отрицала существования Бога и совсем убедится в правоте наших доводов после того, как разбогатеет и избавится от всех жизненных неприятностей; это жалкие уловки, и они не помогут ей скрыть от проницательных людей свои настоящие воззрения и избежать осуждения.

Перейдем теперь к добродетелям Леоноры; разбойники, с которыми ей пришлось некоторое время общаться, показали примеры истинной добродетели, сомневаюсь, однако же, что Леонора многому у них научилась — супруга Сенвиля либо от природы обладает бесчувственным сердцем, либо ожесточилась вследствие перенесенных несчастий, хотя кое-кто считает несчастья лучшей жизненной школой. Повторяю тебе, разжалобить Леонору невозможно, а в благотворительности она не находит для себя никакого удовольствия. Жалость, признательность, великодушие, добрые движения сердца, исключая любовь к Сенвилю, — одним словом, все лучшие душевные качества Леоноре совершенно чужды, она старается казаться добродетельной только из приличия. Если бы кому-нибудь удалось снять с ее души лакировку условностей, тогда, возможно, знаток человеческого сердца увидел бы перед собой жестокое создание, при всем том одаренное отменным умом, что, кстати, отличает многих современных женщин. Бесчувственность, впрочем, такого рода душам несвойственна.[55] Леонора никогда не оставалась вполне безразличной, она всегда стремилась или к великим добродетелям, или же к великим порокам. Одаренная от природы добродетелью, пороки она приобрела по зрелом размышлении, в силу своих жизненных принципов. Если ей в неполные восемнадцать лет достало стоицизма, чтобы изгнать жалость из собственного сердца, кто знает, в кого она превратится лет этак под сорок. Пока она ведет себя прилично из гордости, ну, а если о себе заявят гораздо более сильные чувства? Лишенная положительных принципов морали, отравленная ядом нравственного скептицизма, неспособная из-за своей душевной черствости противодействовать порокам, такая женщина будет выходить из апатии только ради острых наслаждений и со временем превзойдет Мессалину и Феодору: последние приобрели известность как развратницы, а вот наша подруга постепенно может сделаться отъявленной злодейкой.[56]

Как-то раз госпожа де Бламон по привычке раздавала милостыню беднякам, которые часто обращались за помощью к хозяйке Вертфёя; Леонора, оказавшись поблизости, жестоко высмеяла благотворительность собственной матери, что произвело на свидетелей этой сцены неприятное впечатление. Леонора наотрез отказалась помогать нищим. Раздосадованная госпожа де Бламон спросила свою дочь, почему она поступает с таким жестокосердием.

«Вы же сами были несчастны, — обратилась к Леоноре эта добрая и сострадательная женщина, — и после всех пережитых вами страданий вы отказываете нищим в нескольких медяках?»

Леонора отвечала, что во всех жизненных ситуациях она предпочитает руководствоваться твердыми нравственными принципами; милостыня же, по ее мнению, величайшее зло; только никчемные бездельники соглашаются существовать за счет других людей; нищие, эти вредоносные пиявки, паразитирующие на теле государства, размножаются из-за неумеренной благотворительности; если бы все порядочные граждане следовали ее примеру, продолжала Леонора, и гнали нищих вон, то эти бездельники, привыкшие набивать себе карманы деньгами добродушных глупцов, снова бы занялись своим ремеслом, возвратились бы в родные деревни, где помогали бы престарелым родителям, о которых теперь они и думать забыли... Человек, одаренный от природы способностями, достаточными для того чтобы стать отличным ремесленником, превращается у нас в лодыря, исправно получающего деньги за безделье; такой субъект, конечно же, будет кричать на всех углах о своих несчастьях, вместо того чтобы, засучив рукава, поработать на собственное благо. Следовательно, милостыня — дело отнюдь не доброе, а скорее предосудительное.

«Именно потому что я сама была несчастлива, — продолжала разглагольствовать Леонора, — я знаю, что можно бороться с трудностями, не рассчитывая на постороннюю помощь. Иногда мне, впрочем, оказывали поддержку, я имею в виду Гаспара и де Берсака, но даже если бы они мне в ней и отказали, я все равно достигла бы заветной цели, с удвоенной энергией и ловкостью парируя удары завистливого рока. А знаете ли вы, — обратилась Леонора к своей матери, — кем станет человек, которого вы только что неосторожно ссудили деньгами? Прекратите ему помогать, и он тут же станет разбойником. Привыкнув к приятному безделью, когда деньги даются просто так, достаточно только их вежливо попросить, никчемный нищий при первом же отказе приставит к вашему виску пистолет».

«Софизмы, игра остроумия, — возражала госпожа де Бламон, — возможно, вы в чем-то правы, но мне бы не хотелось слышать от вас такие рассуждения. Мольбы несчастных волнуют мое сердце, и мне все равно, кто просит у меня милостыню, хотя я прекрасно понимаю, что иной раз по ошибке случается помогать и недостойным людям. От благотворительности я испытываю невероятную радость, и этого достаточно, чтобы я так поступала. Допустим, ко мне обратится за помощью бездельник, избегающий работы. Ну и что же из того? Я ссужу его деньгами с еще большим удовольствием, чем обычного нищего; повторяю вам, меня просто радует, когда я оказываю помощь, так что удовольствие мое нисколько не уменьшится, если вместо порядочного человека мною будет облагодетельствован бездельник. Вы удивлены? Но бездельник, получив от меня деньги, будет радоваться в тысячу раз сильнее, чем честный труженик. Вы считаете благотворительность злом, но не большее ли зло отказывать в помощи попавшим в беду ближним? Итак, во избежание большего зла я удовлетворяюсь меньшим, и таким способом освобождаюсь от великого греха, что совершают мои излишне осторожные подруги».

«Отказывать в помощи несчастным ближним еще не значит совершать великий грех, сударыня, — упорствовала Леонора, явно задетая последним намеком госпожи де Бламон, — наше равнодушие только подстегнет такого субъекта, заставит его проявить энергию, и, кроме того, мы избавим себя от опасностей, о каких я вам уже говорила. Великий грех — помогать бездельникам, потому что из-за нашей неуместной щедрости они в итоге попадают на виселицу. Зачем причинять людям лишнее зло? Но как бы там ни было, вы все равно будете подавать милостыню нищим, ведь судя по вашим словам вы испытываете от этого удовлетворение.

Поначалу никто, разумеется, не признается в удовольствии, получаемом от раздачи милостыни. Возможно, ощущения такого человека на первых этапах благотворительности несколько отличаются от ваших; однако сам факт удовольствия неопровержимо свидетельствует о том, что вы, помогая бедным, преследуете лишь свои личные цели и, следовательно, не совершаете никакого доброго дела. Разве эгоизм — это добродетель? Не вернее ли будет считать его опаснейшим пороком? Вы раздаете деньги нищим, а затем благодушно отдыхаете, тогда как несчастные бездельники, доставив вам минутное удовольствие, кончают свою жизнь на плахе. Предположим, что у вас в кармане весело позвякивают сто луидоров и вы готовы их истратить немедленно. Вам хотелось бы приобрести какую-нибудь драгоценность, но тут как из-под земли возникает назойливый нищий; после минутного раздумья вы отказываетесь покупать драгоценность и отдаете сто луидоров незваному просителю; вы думаете, что совершили доброе дело? Ошибаетесь, ибо вы всего лишь уступили сильному желанию: прельстившись перспективой избавить от нужды бедняка, что будет вас вечно благодарить за это, вы отвернулись от драгоценности. Иными словами, вы поступили эгоистично, потому что думали только о своем собственном удовольствии: никакой добродетели в ваших действиях не наблюдается. Прикрываясь напыщенными фразами, вы наслаждались, и только. Ну, а если я докажу вам, что любезная ваша благотворительность, которая, как выяснилось, не приносит людям ни малейшей пользы, приводит, помимо прочего, к весьма печальным последствиям? Изменится ли от этого ваше решение? Когда продаются, к примеру, ювелирные украшения, в стране развивается промышленность, расцветают искусства. Раздача милостыни, напротив, поощряет неблагодарных бездельников и распутных негодяев. Они, как я вам уже говорила, не задумываясь, приставят вам к горлу кинжал, если вы откажетесь по доброй воле открыть для них ваш кошелек. Вы называете меня жестокосердной, хотя из нас обеих именно я отличаюсь истинной добродетелью. Да, я всегда отгоняю от себя нищих, но отказ мой заставляет лентяев, отвыкших от работы из-за вашей неуместной щедрости, энергично трудиться; гоните от себя докучливых просителей, и они станут полезными для государства работниками; избавляйтесь скорее от мнимого милосердия, ведь из-за него только умножаются ряды преступников. Пример с драгоценностями, по-моему, достаточно убедителен, но я не собираюсь им ограничиваться. Допустим теперь, что вы решили потратить сто луидоров на какую-нибудь глупую и пустую забаву, например использовали их вместо камешков, играя в так называемые блинчики, — ну и прекрасно! Предаваясь ребяческим забавам, вы, по крайней мере, не совершаете никакого зла, поддерживая же праздных бездельников, вы наносите обществу ощутимый вред. И в том и в другом случае вы теряете ваши сто луидоров, но, играя в блинчики, вы избавляете государство от тысячи неприятностей, с какими ваши сограждане столкнутся во втором случае, когда вы, прикрываясь такими высокими понятиями, как благотворительность и человеколюбие, беспечно умножаете число бесполезных паразитов; поймите же меня, наконец: добродетель вовсе не сводится к жалости, кстати губительной для тех, кому мы оказываем помощь. Спасти несчастных можно лишь суровой требовательностью».

«Пусть будет по-вашему, — отвечала госпожа де Бламон, — но вы лишаете меня удовольствия помогать попавшим в беду ближним, а мне это не нравится».

«Но почему, сударыня? — живо парировала Леонора. — Разве все люди появляются на свет одинаковыми? Неужели мы испытываем одни и те же чувства? Сострадание, очевидно, присуще слабым натурам; чем более человек силен духом, тем менее он восприимчив к этому чувству, так что люди с наилучшей душевной организацией чуждаются сострадания, как вы это могли видеть на моем примере. Исследуем теперь столь любезное вам сострадание, всеми восхваляемое и между тем давно уже вышедшее из моды; я попытаюсь доказать вам, что это достойное одних лишь трусов чувство объясняется отнюдь не моральными, а физическими причинами, ведь мы гораздо сильнее сочувствуем ближним, когда они страдают на наших глазах, нежели в том случае, если несчастье происходит на расстоянии сотни льё от нас. Предположим, что этот господин, — сказала Леонора, показав на меня пальцем, — сейчас порежет себе ножичком палец, из которого брызнет кровь. Вы, разумеется, опечалитесь, поскольку вам придется стать свидетельницей малоприятного инцидента. По прошествии нескольких дней вам сообщат, что господин Детервиль сломал себе ногу в двухстах льё отсюда, вы конечно же не обрадуетесь такому сообщению, но и расстраиваться сильно не будете, хотя ничтожный порез пальца, заставивший вас проливать слезы сочувствия, и перелом ноги, известие о котором вас лишь слегка взволновало, для Детервиля отнюдь не равнозначны. Итак, это сострадание, это малодушие, но никак не добродетель, поскольку такое чувство зависит только от полученного нами впечатления, от того, более или менее удалено от нас место, где произошло злополучное происшествие, заставляющее трепетать фибры нашей души. Но почему вы не желаете укреплять свой дух, ведь уступая состраданию, вы наносите немалый вред и себе и окружающим?»

«Какая ужасная бесчувственность», — сказала госпожа де Бламон.

«Да, если говорить о созданиях заурядных, — возражала Леонора, — я же имела в виду лиц с твердой волей; некоторые люди, разволновавшись, совершают поступки, которые нам представляются жестокими, хотя в действительности их эгоистичная жестокость — особый вид чувствительности, свойственный только этим людям. Существуют ощущения, совершенно неизвестные рядовому человеку и вместе с тем прекрасно знакомые лицам с тонкой душевной организацией; вот почему отдельные люди волнуются при виде того, что, казалось бы, не может вызывать никаких эмоций;[57] но что я говорю? Только такое и способно возбудить утонченных субъектов; люди с обыкновенной душевной организацией всегда будут разительно отличаться от неординарных личностей и на один и тот же раздражитель, разумеется, будут реагировать по-разному. Философские системы, нравы, равно как и пороки и добродетели, объясняются различиями в душевной организации, и теперь, смею надеяться, вы понимаете, почему я остаюсь совершенно равнодушной к тому, что вас волнует, и получаю удовольствие от того, что вас оскорбляет.

Чувствительностью мы с вами наделены от природы, так что в критических ситуациях мы не можем не испытывать сильного волнения, однако чувствовать мы с вами будем по-разному. А как быть с привычками и предрассудками? Неужели человек, отвергнувший предрассудки и отказавшийся от обычаев толпы, будет испытывать те же самые ощущения, что и его товарищ, не успевший еще освободиться от груза устаревших убеждений? Надо стать философом, чтобы научиться получать необычнейшие впечатления, и тогда доступная вам область наслаждений безмерно расширится.

Вы не представляете, какие сокровища открываются перед смельчаком, преступившим законы, что сдерживают развитие наших чувств, законы, каким поклоняется невежественная чернь; мы никогда не познаем природу, если будем изучать ее как узколобые глупцы, связанные по рукам и ногам веревками пошлых предрассудков; кто знает, быть может, ради познания природы нам надо решиться выйти за границы естества? Как вы думаете, удобно ли слушать жалобы человека, у которого во рту торчит кляп? Будем же действовать смелее, не оставим неисследованным ни один уголок природы, даже самый потаенный, попытаемся расширить ее границы, не предписывая нашей общей матери произвольных правил. Да, мы сорвем с нее покрывало тайны, и затем насладимся новыми, неожиданными впечатлениями, некоторые из них заставят нас удивиться, но в любом случае мы должны их уважать, ибо наше дело — чувствовать, анализировать и делать выводы — это удел философов; непостижимая природа иной раз предпочитает, чтобы с ней заигрывали как с кокеткой, порой нам придется наносить ей тяжкие оскорбления, только так мы научимся трудному искусству наслаждаться жизнью».

«Несчастная, — обратилась к Леоноре госпожа де Бламон, заключая ее в свои объятия, — откажись скорее от заблуждений, из-за которых тебе пришлось вынести столь тяжкие испытания; подобными принципами руководствовались негодяи, разлучившие тебя с любимым супругом, и оттуда берут начало все твои беды; в Лиссабоне злодеи предложили тебе поступиться честью, в противном случае они угрожали бросить тебя на произвол судьбы, но чем их рассуждения отличаются от твоих? В мрачных застенках мадридской инквизиции орудовали мерзавцы того же пошиба, и ты справедливо осыпала этих чудовищ проклятиями. Но если ты ненавидишь этих чудовищ, а у тебя есть все основания их ненавидеть, то почему же ты хочешь быть похожей на них?

О Леонора, прислушайся к словам людей, нежно любящих тебя, откажись от убеждений, приводящих к печальным последствиям. Возможно, забывшись, ты и получишь какое-то дикое удовольствие, но потом ты будешь мучиться угрызениями совести. Ах! Где бы ты искала себе убежище, если бы все прочие люди походили на твоих героев? В юности, незаметно для самой себя, ты ожесточилась сердцем, оттого-то ты и не можешь уразуметь возвышенный смысл религиозных истин; впрочем, я надеюсь не на силу моих доводов, а на твою чувствительную душу. Посмотри, твоя родная мать, заливаясь слезами, умоляет тебя вернуться на путь добродетели, ведь иначе ты не удостоишься вечного блаженства; так не лишай же меня сладостной надежды видеть тебя счастливой и по истечении этой бренной жизни. Неужели ты отнимешь у меня это утешение? Ты хочешь, чтобы я, будучи обременена невзгодами и находясь на пороге смерти, думала, что чувствительность — это удел безнадежного и убогого существования? А без таких уз чувствительность недозволена? Ах! Избавь же меня от такого печального будущего; позволь мне по-прежнему искренне верить в то, что Господь когда-нибудь призовет к себе душу, пылающую к нему горячей любовью. Господь-утешитель, открой глаза несчастной, отказывающейся признавать твое величие; не лишай ее благодати, ведь она потеряла разум из-за бед, выпавших на ее долю».

Госпожа де Бламон прижала к своей груди голову Леоноры:

«Дочь моя, поспеши обратиться к Богу, ведь этого желает твоя нежная мать; разве ты не видишь, что Господь хочет того, чтобы с моей помощью ты вернулась на путь истинный? Разве ты не слышишь его ласкового голоса? И раз уж нам не суждено мирно жить под одной крышей, не лишай меня сладостной надежды повстречаться с тобой в раю».

Какие прекрасные слова, в них звучали и трогательное красноречие, и убедительные доводы! Однако госпожа де Бламон старалась напрасно. Холодно обняв мать, Леонора с подчеркнутой сухостью заявила, что считает своим долгом подражать материнским добродетелям. К прискорбию, продолжала Леонора, им придется вскоре расстаться, хотя никто, кроме любезной матушки, не наставит на путь истинный бедную дочь... Госпожа де Бламон, увидев, что ее страстные речи не растопили ледяную корку, покрывавшую сердце Леоноры, залилась слезами. Поддерживаемая Алиной, несчастная мать вышла из комнаты.

О мой друг, если сравнить Алину с Леонорой, то между двумя сестрами не найдется почти ничего общего! Леонора не может похвастаться даже тенью добродетелей, какими отличается Алина, не правда ли? Родные сестры редко вырастают с такими разными характерами.

Но как, спросишь ты, согласовать мои выводы относительно нравственности Леоноры с теми беседами, что эта женщина вела с Климентиной? Тогда ведь она рассуждала с позиций добродетели.

«Очень просто, — отвечала Леонора, когда я задал ей этот вопрос, — мне требовалось призвать мою неблагоразумную подругу к сдержанности. На другие темы, к слову сказать, мы и не разговаривали; убеждения мои всегда были неизменными, и мне не приходилось ничего выдумывать. Как вы понимаете, я хотела уберечь Климентину от ошибок, и только. Видите ли, женщина может самостоятельно воспитать свой дух и научиться сдерживать страсти, и для этого ей не надо забивать себе голову нелепейшими учениями, между прочим весьма далекими от добродетели».

Алина возвратилась к нам вместе с Софи; Леоноре рассказали о злоключениях этой несчастной девушки, достойной лучшей участи; история Софи, поначалу тесно связанная с судьбой Леоноры, к великому нашему изумлению, не произвела на последнюю никакого впечатления, и в дальнейшем она неизменно обращалась к Софи с тоном надменным и высокомерным.

Огромное наследство, на которое Леонора имеет все основания надеяться, наверняка позволило бы ей поддержать бедную Софи, и Леонора далеко превзошла бы в своих благодеяниях госпожу де Бламон... Впрочем, эта холодная эгоистка даже и не заикнулась о помощи. Благородный Сенвиль исправил досадную оплошность своей супруги; молодой человек, по-видимому, наделен душой гораздо более чувствительной или же относится к несчастьям ближних иначе, чем его жена. Сенвиль никогда не упускал возможности сделать доброе дело. Во многом разделяя воззрения Леоноры, он, бесспорно, мягче и человечнее ее; г-жа де Бламон, однако же, отвергла помощь Сенвиля; хозяйка Вертфёя сказала, что она всегда будет относиться к Софи как к своей родной дочери и никогда не оставит ее в беде; бедная Софи, не удержавшись от слез, пожала руку твоей Алины и с наивным видом сказала:

«О мадемуазель, так это ваша сестра? Неужели она не радуется своему счастью, ведь ее судьба гораздо счастливее моей?»

Госпожа де Бламон, столкнувшись с хладнокровным бесчувствием Леоноры, сильно опечалилась. Тем не менее она по-прежнему готова приложить любые усилия, с тем чтобы ее дочь вступила во владение наследством госпожи де Керней; госпожа де Бламон, очевидно, подключит к этому делу своих влиятельных друзей, хотя ее и пугает то, что наследство достанется Леоноре не совсем справедливо. Алина горячо любит Леонору; твоя любимая, правда, отдает себе отчет в том, что ее сестра обладает далеко не лучшими качествами. Что поделать, достойный человек никогда не охладеет к родственникам из-за их недостатков; тайком оплакивая заблуждения близких, он даже не осмелится высказать свое неудовольствие.

Когда ты получишь это письмо, герои моего рассказа, вероятно, уже будут в Париже, так что ты сам оценишь верность этих наблюдений.

До свидания, мой дорогой Валькур. Ты должен быть мной доволен, ведь в течение всего лета я посылал тебе подробные и обстоятельные письма. Это письмо последнее: мы выезжаем в Париж, так что скоро я тебя увижу.