Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо сорок третье АЛИНА — ВАЛЬКУРУ[58]

Париж, 17 декабря

Мне нравится Ваша совершенная покорность, Валькур: именно так и поступают влюбленные. Грубые натуры, не приученные жертвовать личными интересами, с трудом поддаются уговорам; но какое нам дело до этих холодных эгоистов? Чистая и возвышенная любовь позволяет вкушать радости, недоступные заурядным ловеласам. К моему великому сожалению, мне не часто приходилось встречаться с людьми, которые хотя бы чуть-чуть походили на нас с Вами; природа создала всех людей равными, но почему тогда она наделила их разными душевными качествами? Почему всем не дано чувствовать одинаково? При виде отдельных личностей я начинаю завидовать моей дорогой сестре, ведь, в отличие от людей, не испытывающих никаких чувств, она ожесточилась сердцем от избытка деликатности. Свои пороки Леонора возмещает красноречием и остроумием, какими не могут похвастаться тупицы, постоянно пребывающие в какой-то сонной апатии. Я бы сравнила таких людей с автоматами — общение с ними тяготит душу искреннего человека; вспомните, как летом в деревне мы ждали приближения грозы: воздух сделался вдруг невыносимо тяжелым, дыхание перехватило, мы словно бы впали в летаргический сон... Понравилось ли Вам это сравнение? Разве при встрече с дураком Вы не испытываете физических страданий? Разве не нападает на Вас похожий сон, когда высокомерный тупица заводит свои глупые речи?

О друг мой, как бы мне хотелось стоять рядом с Вами, когда Вы будете читать мое послание; человек, который передаст Вам мое письмо, по крайней мере, пожмет Вам руку, а мне не позволяют ни говорить, ни встречаться с Вами. Ну пусть, лишь бы нам этой зимой не мешали переписываться.

Президент ведет себя по-прежнему странно; моя мать до сих пор не знает, как объяснить его необыкновенное рвение; большую часть ночи он проводит вместе со своей дорогой супругой, а она, поверьте мне, не испытывает от этого ни малейшего удовольствия; безразличный муж устраивал госпожу, де Бламон, чего нельзя утверждать о нынешних ее семейных отношениях, ведь в бесстыдных объятиях истового распутника она чувствует себя униженной; я бы сравнила ее с трепетной голубкой, попавшей в острые когти хищному коршуну. Госпожа де Бламон всячески обхаживает президента; если де Бламон, чтобы угодить ей, согласится оставить меня в покое, моя мать, очевидно, с радостью подчинится своему супругу.

Огюстина получила полное прощение; бросившись на колени перед президентшей, она умоляла не наказывать ее слишком строго за прежние прегрешения; моя нежная и ласковая матушка, растроганная этой сценой, предпочла забыть проступок Огюстины; нежно обняв плачущую девушку, она помогла ей подняться на ноги и обещала не лишать ее в дальнейшем своего покровительства... Президент, по-видимому, также несколько смягчился; с Огюстиной он обращается с неизменной корректностью: похоже, между ними и вправду ничего не было.

Мать моя крайне обеспокоена судьбой несчастной Софи, но она не знает, как заговорить с президентом на эту весьма щекотливую тему. Во время последней беседы по поводу Софи — а Вы помните, что это было в Вертфёе, — президент отпирался от своего отцовства. Госпожа де Бламон, естественно, заподозрила, что ее муж говорит неправду. Теперь же, когда выяснилось, что Софи и де Бламон не связаны родственными узами, не лучше ли нам вообще не касаться этого вопроса? Пусть президент думает, что его обман удался.

Впрочем, моя мать не может заботиться о судьбе Софи с прежним рвением, когда она считала девушку своей дочерью: надо ведь как-то устроить судьбу Алины и не забывать о Леоноре, так что на долю бедняжки Софи выпадает только благожелательное сочувствие. Госпожа де Бламон пока ничего не рассказывала о ней своему супругу, и в дальнейшем она собирается хранить полное молчание о судьбе Софи; итак, матушка выполнила все свои обязательства, не правда ли?