Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо сорок второе АЛИНА — ВАЛЬКУРУ

Париж, 15 декабря

Наконец, я в Париже, рядом с Вами. Хотя нам и не разрешают встречаться, я все-таки испытываю некоторое утешение; влюбленные не боятся разлуки, им подчиняются любые расстояния, и, тем не менее, дышать одним воздухом с обожаемым человеком значительно приятнее, чем скучать вдали от него. Друг мой, к прискорбию, нам придется прожить в разлуке и эту зиму; я не скрываю от Вас эту печальную новость, поверьте мне, она непрестанно наполняет терзаниями мою душу. Мы мучаемся одинаково сильно, и если Вы думаете, что я могу спокойно прожить без Вас хотя бы минуту, Вы плохо меня знаете!

Я вспоминаю те времена, когда Вам разрешали появляться в нашем доме. С затаенной радостью я поджидала моего дорогого Валькура, ведь любое Ваше посещение вызывало во мне несказанную радость. Я не забыла того божественного трепета, что охватывал меня всякий раз, когда я заглядывала Вам в глаза; сейчас, проходя мимо кресел, я узнаю те, на которых мы любили сидеть долгими вечерами. Я села в одно из них и представила себе, что Вы зашли к нам в гости, что мы обменялись любезностями и я задавала Вам какие-то вопросы; погруженная в сказочный обман, я на миг почувствовала себя счастливой. Однако же пора переходить к делу, ведь Вам, очевидно, не терпится узнать о последних событиях в доме президента.

Господин де Бламон был заранее предупрежден о приезде матушки; прием превзошел наши самые смелые ожидания; президент вел себя с необыкновенной любезностью и предупредительностью. Увидев меня, он слегка смутился, но тут же взял себя в руки; рассыпавшись в комплиментах, он, обращаясь ко мне, давал мне самые нежные имена, уверял, что не может на меня наглядеться; мы сразу же разговорились о Сенвиле и Леоноре, так как история их приключений вызвала в Париже различные толки. Президент, между прочим, ни одним словом не обмолвился о своей подлой проделке; как Вы помните, он хотел одним ударом убить двух зайцев, когда полицейские чуть было не арестовали нас с Леонорой; матушка прекрасно понимала, что президент будет все отрицать; обвинять де Бламона бессмысленно, и, чтобы не слушать его вздорные оправдания, мы решили обойти этот неприятный эпизод полным молчанием. Потом президент принялся восхвалять Леонору: девушка, похоже, ему понравилась. Подумать только, если бы не уловки кормилицы из Пре-Сен-Жерве, то Леонора досталась бы Дольбуру в качестве наложницы! О Небо! Как бы повела себя тогда наша гордая Леонора!

О Валькур! Я поведаю Вам еще более странные новости. Вы мне не поверите, но первую ночь после нашего приезда президент почти всю провел вместе с матушкой. Как в молодые годы, он осыпал ее нежными ласками; возможно, он притворялся, и, тем не менее, поведение его вызывает у меня удивление; когда я утром встретилась с матерью, она пребывала в крайнем смущении; ей не терпелось рассказать мне о происшедшем, с тем чтобы мы могли посмеяться над неожиданным проворством де Бламона... Поначалу она не знала, куда спрятаться от супруга, ведь уже пять лет мои родители не спали вместе. Матушка хотела бежать из спальни; любовные игры давно уже не привлекают ее; развратный тиран не отличался особенной деликатностью при исполнении супружеских обязанностей; однако ей пришлось подчиниться... подчиниться, друг мой, я выбрала самое подходящее слово, не правда ли? Напиши я «они разделила с ним ложе», Вы, очевидно, сразу же вымарали бы эту строку. Матушка, воспользовавшись благодушным настроением супруга, обвинила его в развратном и недостойном поведении. Она умоляла его исправиться, подумать о своем здоровье и репутации. Затем госпожа де Бламон напомнила своему мужу об истории с Огюстиной. Неужели стоило приезжать в Вертфёй, укоряла его она, лишь затем, чтобы совратить жалкую служанку. По правде говоря, отвечал президент, он и сам раскаивается в том, что увел от нее бедняжку, которая притом оказалась достойной девушкой.

Президент уверял, что Огюстину он выманил из деревни обманом; он обещал ей блестящее будущее, причем безо всякого риска для нее; девушка поверила, но когда дело дошло до постели, почему-то стала сопротивляться, как Лукреция. Президент и Дольбур, несказанно удивленные ее сопротивлением, заявили, что они отправили Огюстину в какой-то отдаленный монастырь. Теперь же, дождавшись возвращения супруги, господин де Бламон убедительно просит ее разрешить Огюстине вернуться к исполнению прежних обязанностей; в этом вопросе президент проявил довольно-таки странную настойчивость, а моя мать, добрейшая душа, легковерная женщина, обрадованная к тому же стойкостью Огюстины, не только разрешила ей вернуться на службу, но и выразила горячее желание поскорее встретиться с этой подозрительной особой.

Если Огюстина действительно раскаялась, то она, конечно же, заслуживает прощения и матушке следует возвратить ее на прежнее место... Но я не верю в искренность Огюстины. Почему отец горит желанием возвратить ее в наш дом? Бытъ может, девушка уступила его домогательствам? Но тогда что мешает президенту поселить ее где-нибудь в Париже? Впрочем, удобно всегда иметь рядом покладистую девицу... Посмотрим, что скажет она в свое оправдание... Думаю, мы все-таки сумеем во всем разобраться, не такая уж она и хитрая особа.

На следующий день президент не преминул привести к нам своего дорогого Дольбура; матушке было объявлено, что де Бламон не намерен отказываться от прежних планов и до наступления лета она должна выбрать день для свадьбы. Президент отказался от обычных угроз, он просил, а не приказывал. По правде говоря, Валькур, мне кажется, что с моим отцом произошла какая-то перемена, ошибиться в данном случае невозможно, хотя я и не могу выразить свою мысль точнее; перед нами, по крайней мере, забрезжила надежда... Ах, но стоит ли ей доверяться? И все-таки как приятно надеяться на лучшее! Между тем этот неотесанный толстяк Дольбур, с таинственным видом приблизившись ко мне, спросил меня, не скучала ли я в деревне; он нашел, что я чуть-чуть поправилась, — обычная его ложь... Дольбур хотел поцеловать мне руку, но его попытка не увенчалась успехом.

Мой друг, показная вежливость наших противников не должна вводить нас в заблуждение. Матушка также призывает Вас к осторожности. Помните, что Вам запрещено появляться в нашем доме. С госпожой де Бламон Вы сможете встречаться на ужинах у графа де Боле: он, как Вы знаете, дает их три или четыре раза в неделю; мы условились, что меня там не будет. Но я каждое воскресенье хожу на мессу в монастырь капуцинок, где мы будем тайком встречаться и обмениваться письмами; как Вы помните, год назад я обычно стояла там справа. Друг мой, такие встречи, разумеется, не приносят радости, да и представляются они мне не совсем уместными, ведь ничто не должно отвлекать нас от молитвы. Итак, мы перекинемся парой слов, я возьму Ваши письма и передам Вам свои, а при выходе мы попросим у Господа прощения за то, что осмелились отвлекаться во время службы. Впрочем, Господь посвящен в наши самые тайные помыслы. Он знает, что мы хотим соединиться лишь затем, чтобы вместе славить Предвечного. Знайте же, друг мой, я считаю благодарственные молитвы Господу одной из наших первых обязанностей. Мы возложим на алтарь Предвечного наши сердца, горящие огнем чистой любви; наша жертва будет чистой и нежной, не правда ли? Господь презирает дары людей равнодушных; зато он благосклонно взирает на законную и пристойную любовь, и ему угодны приношения благочестивых супругов.

Кстати сказать, хорошо, что я не ревнива. Какими глазами я должна была смотреть на Ваши выходы в театр в компании с моей сестрой? Супруги де Кармей, как Вы, наверное, знаете, уехали в Бретань; перед отъездом они два раза были у нас на ужине; мой отец и Дольбур сидели вместе с гостями, так что я могу поделиться с Вами занимательными наблюдениями. Леонора, после того как ее представили господину де Бламону, подошла ко мне и довольно развязно спросила:

«И что же, значит, президент мой отец?»

«Да», — отвечала ей я.

«Прекрасно! — продолжала Леонора. — Вот вам еще один мой природный дефект: при виде этого человека я не испытала даже намека на родственные чувства».

Поскольку Леонора не питала аналогичных чувств и к моей матери, я нисколько не удивилась еще одному проявлению равнодушия.

Гордая и тщеславная Леонора, по-видимому, мало обрадовалась своей новой матери; кроме шуток, разве приятно из сиятельной графини превратиться в дочь заурядной президентши? Возвращаясь во Францию, она, как мне кажется, предпочла бы величать себя Элизабет де Керней, а не какой-то Клер де Бламон. Такова моя дорогая сестричка... Хоть я ее и люблю, однако, по правде говоря, не могу пройти мимо ее недостатков, которые, к сожалению, пустили в ее душе глубокие корни; она, например, легко отказывается от своих слов, помните, как она уверяла, будто бы величайшие добродетели присущи одним безбожникам; Леонора, признаюсь Вам откровенно, обладает неоспоримыми достоинствами, но их свет доходит до нас через затемненное стекло пороков.

Мне было очень приятно снова оказаться в Париже, хотя мой друг теперь нас и не навещает... Вместе с тем, не стану скрывать, я терзаюсь какими-то странными предчувствиями, иногда на меня нападает непонятная тоска; какой-то таинственный голос призывает меня к осторожности, так что не будем уподобляться матросам, которые весело отплясывают на палубе, не замечая, как над их головами собираются грозовые тучи... Прощайте, вместе мы отразим любую опасность; соберемся силами, чтобы достойно встретить тот час, когда наши чувства подвергнутся суровому испытанию...