Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо пятьдесят седьмое ГОСПОЖЕ ДЕ БЛАМОН[74]

Замок Бламон, 26 февраля

Повинуюсь Вашей воле сударыня, и без лишних слов пересылаю Вам дневник, который я вел по Вашему приказанию.

«Двадцать первого числа господин президент и его приятель прибыли в замок Бламон. Карета подъехала к замку между семью и восемью часами вечера; в это время в комнате Софи, как обычно, горел свет. Девушку, впрочем, мне тогда увидеть не довелось. Верхние покои, где, как Вы знаете, любит останавливаться президент, были освещены очень ярко. В замке царила тишина. Я прислушивался изо всех сил, однако покои президента расположены слишком высоко, и мне пришлось возвратиться к окнам Софи ни с чем. Они оказались совершенно темными: вероятно, девушка сменила комнату.

Утром двадцать второго числа я узнал, что президент привез с собой только одного лакея — того самого, который сопровождал Вашего супруга в предыдущей поездке. Ужин, по моим сведениям, готовил привратник, а остальные челядинцы в замок допущены не были. Садовник, от которого я получил эти сведения, также не переступал вчера порог замка. Он ссылался на срочные дела к президенту, но ему отказали. Шесть раз я подавал условленный знак под окнами Софи, но ответом мне было молчание.

Между тем в верхних комнатах поднялся какой-то шум; труба постоянно дымила, а вечером там зажгли множество свечей. В девять часов вечера окна и ставни в верхних покоях неожиданно открылись, а затем снова закрылись, и весь этаж погрузился во мрак. Я даже не мог определить, горел ли за ставнями свет. Подождав у стен замка еще какое-то время и поняв, что мое пребывание там бесполезно, я вернулся домой. Вечером я поручил четырем моим друзьям установить наблюдение за дорогами, ведущими к замку Бламон. Они обещали мне оставаться на своем посту до получения дальнейших указаний. Друзья должны были проследить за каретами въезжающими или выезжающими из замка, а потом подробно описать мне всех замеченных ими пассажиров.

Утром двадцать третьего числа ставни на окне Софи были отворены, но девушки в комнате я не увидел; до отъезда господ окно это оставалось открытым. Затем привратник наглухо закрыл ставни, как он всегда делает, когда комнаты пустуют. После захода солнца покои господина де Бламона не освещались и не обогревались, как то было в предыдущие вечера; но меня крайне удивило одно странное обстоятельство: в бойницах,[75] расположенных прямо над подземельями, можно было неоднократно заметить какие-то огоньки; я подошел к замку поближе, так что между мной и бойницами проходил только крепостной ров, однако никаких звуков я не услышал; ночь прошла спокойно, можно было подумать, что все обитатели замка куда-то уехали; покидая свой наблюдательный пост, я оставил вместо себя двух друзей, как и накануне. Ничего необычного им также заметить не удалось.

День двадцать четвертого числа не был отмечен никакими происшествиями; огонь в замке не зажигали, посетители не появлялись. Тогда я сам отправился в замок, якобы для того чтобы поздравить господина президента с благополучным прибытием в Бламон. Привратник развернул меня обратно. По его словам, президента в замке не было.

Двадцать пятого числа, в два часа ночи какой-то кучер тихо подвел к воротам трех лошадей. Ворота открылись быстро и без лишнего шума; слуги проворно запрягли лошадей в карету, ту самую, на которой господа приехали в Бламон, и еще до восхода солнца все покинули замок. Из-за дерева я мог наблюдать за тем, как господа садились в карету. Уверяю Вас, их было двое, они не взяли с собой ни одной женщины. Так как карета ехала медленно, я проследил за ней до конца аллеи, но затем кучер щелкнул бичом и пустил лошадей в галоп. Отдав приказ моим приятелям возвращаться к замку, в ожидании их прихода я продолжал вести наблюдение, которое, к сожалению, не принесло никаких результатов. Полагая, что Софи могли спрятать у садовника, ранее находившегося в курсе всех дел, я решил с ним побеседовать; встретившись с ним, я спросил его, почему мы не видим больше этой молодой особы и где, он думает, она находится в настоящее время. Садовник с загадочным выражением лица уверял, будто бы Софи забрала с собой некая дама, прибывшая вечером двадцать четвертого числа из Парижа в карете специально с этой целью. Спорить с собеседником я не осмелился, хотя и оставался уверен в том, сударыня, что он нагло лжет: с двадцать первого по двадцать пятое число к замку не подъезжало никаких карет, за это же время в дом не входил ни один посторонний человек, если не считать кучера, о котором я Вам уже рассказывал. Видя, что садовник более не желает касаться интересующей меня темы и постоянно уходит от откровенного разговора, я с ним распрощался и отправился к моим друзьям. Наблюдения, сделанные у трех из интересующих нас дорог, оказались безрезультатными: мне рассказывали лишь о крестьянских телегах и одноколке с двумя старыми священниками. Зато по лотарингской дороге вечером двадцать четвертого числа проследовал в направлении на Эльзас легкий экипаж, запряженный парой лошадей; им управлял кучер, с виду похожий на крестьянина. В экипаже сидели пожилая женщина, одетая как поселянка, и молодая девушка в белом жакете, по возрасту и фигуре напоминавшая Софи. Мой приятель, желая сообщить мне самые точные сведения относительно этих женщин, притворился пьяным и свалился как сноп под колеса проезжавшего мимо экипажа. Женщины истошно завопили, кучер остановил лошадей. Путешественницы спрыгнули на землю, чтобы узнать, не ушибли ли они несчастного пьяного. Приятель, поднявшись на ноги, принялся корчить гримасы, таким способом он рассчитывал разговорить женщин. Пожилая расхохоталась и начала было болтать, но молодая быстро ее оборвала. Четко произнося слова, что свидетельствовало о благородстве ее происхождения, она заявила:

“Смею надеяться, сударь, мы не причинили вам особого вреда”.

Девушка говорила вполне серьезно. По-видимому, она не разделяла шумного веселья своей компаньонки, которая, перестав смеяться, резко бросила:

“Пошли назад, вас ничем не рассмешить; пока с вами едешь, умрешь со скуки”.

Тяжело вздохнув, девушка поднялась в экипаж.

Молодая путешественница судя по описаниям моего товарища мало чем отличалась от Софи. Я задавал приятелю новые и новые вопросы, одни ответы подтверждали мое предположение, другие уверяли меня в обратном. Если бы мне предложили пари, то я бы не стал настаивать на том, что друг мой повстречался с Софи; и правда, как бы она попала на лотарингскую дорогу? Разве что по воздуху. Будь я убежден в том, что Софи выехала из замка по лотарингской дороге, то я, не мешкая ни секунды, оседлал бы лошадь и помчался вдогонку за подозрительным экипажем. Но тогда у меня не возникло даже мысли о погоне, настолько я был убежден в точности моих наблюдений. Вот как, сударыня, я исполнял Ваши приказы; ожидаю от Вас новых распоряжений».

Приписка г-жи де Бламон.

Ну что ж, Валькур, решайте теперь сами. Если сможете, разгадайте мне эту тайну. Софи, ранее находившаяся в замке Бламон, никуда оттуда не выезжала, и, тем не менее, в замке ее нет. Где она? Что с ней сделали? И жива ли она вообще?.. Я замолкаю, ибо в моем безрадостном положении мне трудно строить какие-либо догадки! Менее всего хотелось бы, конечно, думать о плохом, но тысячи ужасных картин не дают покоя моему воображению: едва мне удается избавиться от очередных подозрений, как мой разум подсказывает мне худшие варианты. Надо было догнать повозку, узнать, что за девушка в ней сидела... О, почему в столь щекотливых обстоятельствах я не взяла расследование на себя!

Когда президент возвратился домой, я заговорила с ним о Вас. Сдержанные ответы, случайно вырвавшиеся слова убедили меня в том, что он был явно замешан в этом деле. Затем я осторожно переменила тему разговора. Поездка в Бламон, которую от меня не скрывали, давала мне повод задать несколько наводящих вопросов... Президент утверждал, что Софи уехала в монастырь, расположенный в Эльзасе. Девушке там якобы будет хорошо, так как настоятельница этого монастыря приходится Дольбуру родственницей. Он снабдил Софи хорошими рекомендациями. Сомнения мои усилились; девушка, проезжавшая по лотарингской дороге, вполне могла оказаться Софи, направлявшейся в Эльзас, однако мой агент клятвенно уверял меня в обратном; сомневаться в истинности его донесений у меня не было ни малейших оснований. Ах! Но Софи наверняка послала бы мне весточку о себе... Встревоженная этими невеселыми мыслями, я осмелилась задать президенту еще парочку вопросов.

«Но кому вы доверили сопровождать Софи?» — обратилась я к нему.

«Надежный человек, — отвечал мне он. — Лучше бы, конечно, отправить вместе с Софи какую-нибудь достойную женщину; но нам не удалось подыскать подходящей кандидатуры, а в преданности нашего провожатого мы не сомневаемся».

«О сударь, простите мою настойчивость... пустое ребячество... но вчера мне приснился страшный сон; Софи в нем выглядела ужасно, так что ваш ответ, вероятно, рассеет мои мрачные иллюзии. В какой карете Софи выехала из замка?»

«В легком фаэтоне, а лошадей мы взяли напрокат».

«Как она была одета?»

«В белый левит... Но, по правде говоря, эти вопросы...»

«Простите, я замолкаю; в моем сне несчастная девушка также была одета в белое платье, но ее сопровождала какая-то женщина».

О мой друг, решайте сами, я же не осмеливаюсь высказать мои мысли... И лошади и экипаж — те же самые, но как быть с одеждой и сопровождающим? Мои вопросы, нисколько не рассеяв прежних сомнений, только их усилили. Когда будете писать Алине, ничего не рассказывайте ей о Софи: мы скрываем от нее эту историю. Алина, тяжело за Вас переживающая, не перенесет второго удара; впрочем, ей и не следует знать слишком много, ведь она и так с полным на то основанием боится своего отца; узнав же историю Софи, она будет его ненавидеть. Я рассказала ей лишь в общих чертах об аресте Софи и о переезде девушки в отдаленный эльзасский монастырь, остальное — лишнее.

Президент внешне обеспокоен болезнью дочери, хотя и делает вид, что ничего не подозревает о причинах ее недомогания. На этой неделе Дольбур дома у нас не появлялся. Прощайте; в душевном смятении ожидаю Вашего ответа.[76]