Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо шестьдесят третье АЛИНА — ВАЛЬКУРУ

Париж, 20 марта

Вот и отлично! Моя любимая матушка... я должна вечно ее обожать... Посмотрите только, что она для меня сделала. Я увижу Валькура благодаря ее трудам, именно ей я обязана этой милостью. Ваша нежная Алина, не помня себя от счастья, ныне колеблется между двумя чувствами, переполняющими ее сердце: между любовью и признательностью. Но, друг мой, как коротка будет наша радость... и какие ужасные мучения, возможно, за ней последуют. Ах! Поверьте мне, предстоящая разлука меня печалит не менее, чем Вас; я не могу спокойно думать о будущем; да, раньше нам не позволяли встречаться часто, но мы, по крайней мере, жили в одной стране, дышали одним и тем же воздухом; теперь же нас будут разделять страшные преграды!

О! Как перенести такую долгую разлуку? Чем больше я об этом думаю, тем запутанней кажется мне выход из сложившейся ситуации. За время Вашего отсутствия все может случиться! Раньше я постоянно ощущала Ваше присутствие, хотя мы и жили под разными кровлями, надеялась побороть страдания... А кто теперь вдохнет смелость в мое сердце? Где будете Вы, тот человек, ради кого я существую, мой защитник и покровитель? О Валькур! Только не делитесь со мной мрачными предчувствиями, я и так ими ежедневно терзаюсь... Долой печаль! Уезжайте, если это необходимо, уезжайте и помните о том, что я Вас люблю. Я последую за Вами, душа моя полетит за Вашей каретой; мысленно я преодолею горделивые вершины Альп, вечно покрытые седыми облаками. А Вы, добравшись до вершин этих величественных гор, обернитесь и посмотрите на Францию, раскинувшуюся у Вас под ногами, ведь там осталась Ваша любимая Алина. И тогда Вы скажете: «В той стороне живут две женщины, которые меня любят, волнуются за мою судьбу и ждут не дождутся того счастливого часа, когда я снова окажусь в их объятиях, — такого сладостного часа...»

О Друг мой, похоже, завистливый рок не даст нам возможность насладиться счастьем... все наши планы — пустые фантазии; не лучше ли нам, как я Вам не раз это говорила, уповать на загробное воздаяние, на которое только и может рассчитывать добродетель?

Какими жалкими, друг мой, представляются мне люди, отвергающие соблазнительные утешения христианской веры, ведь они, даже страдая от злодеев, не в праве облегчить свою душу, например, такими словами: «Когда-нибудь справедливый Господь вознаградит меня за мучения, перенесенные в юдоли скорби; моя измаявшаяся душа успокоится в раю, врата которого всегда открыты для безвинных страдальцев».

Простите мне мою дерзость, но я считаю веру в Высшее Существо величайшим даром природы; идея Бога — драгоценнейшее достояние нашей жизни; раздумья о Господе доставляют нам истинное облегчение... Какой варвар осмелился впервые отрицать существование Бога? Жестокосердный! Он лишил сам себя сладчайшей надежды на воздаяние, по собственной воле заточил острие меча, оказавшегося в руках у тирана, вооружил противников справедливости, обесценив человеческую добродетель, он проложил путь разнообразнейшим порокам; увлеченный ложным учением, он вырыл себе яму, куда ему суждено низвергнуться. Кто ты, из какого сословия, несчастный, заявляющий, что нет Бога, который покарал бы нечестивцев и вознаградил бы людей добродетельных? Быть может, ты богач? Или облеченный властью вельможа?

Все равно, дрожи от страха, трепещи: ты сам сломал основное звено в цепи, сковывавшей твоих подданных... Рабы, перестав верить в Бога, начинают тяготиться своим ярмом; им кажется, что теперь они немногим рискуют, и вот они уже радостно вонзают кинжал в грудь надменного господина, думавшего, что его правление будет продолжаться вечно. Или же ты прозябаешь в нищете, нечестивый последователь мрачной доктрины атеизма? Но кто поможет тогда твоей бедности? Кто смягчит твои страдания? Отняв у людей надежду на воздаяние за добрые дела, не рассчитывай на снисходительность. Ты жалуешься на то, что тебя заковали в цепи, сетуешь на несправедливость судьбы, и напрасно. Почему бы твоим мучителям не свирепствовать с удвоенными силами, раз они более не боятся небесного мщения?

Итак, унылый и отвратительный атеизм не приносит обществу ни малейшей пользы. Нет, я оговорилась, он чрезвычайно опасен и угрожает всем сословиям, подводит угнетателя, губит угнетенного; истинный философ сравнил бы увлечение атеизмом с чумным поветрием, когда зараженный моровой язвой воздух постепенно подтачивает жизнь легкомысленных жителей земли.

Мой друг, не сердитесь на меня за эти глубокомысленные рассуждения. Вы, вероятно, найдете мои взгляды излишне мрачными; но они облекаются в траур непроизвольно, все мои думы и фантазии безрадостны; когда я пишу Вам эти строки, то чувствую себя лучше, но избавиться от тоски я все-таки не в состоянии; слезы, капающие у меня из глаз, смывают выводимые мною буквы. Но почему я плачу? Зачем проливать слезы? Матушка меня обожает, у меня есть любимый, и скоро я радостно заключу его в объятия... И тем не менее я не могу удержаться от слез. Будущее закрыто от меня непроницаемым покрывалом, и мой скорбный взор ничего не различает вдали; я попыталась приподнять край этого покрывала, но в ужасе отпрянула назад: за ним таились страшные символы смерти.

О друг мой! Если Вы когда-нибудь лишитесь Вашей дорогой Алины, ведь как она ни молода, веления Неба нам неизвестны... выдержите ли Вы такой удар? Достанет ли у Вас сил жить дальше? При встрече я возьму с Вас клятву: Вы пообещаете мне смиренно переносить любое горе, что бы со мной ни случилось в будущем. О Валькур, кто из нас распоряжается своей жизнью? Непрочные создания, мы существуем лишь какие-то мгновения; утро нашего рождения тут же сменяется сумерками смерти; краткие минуты нашего бытия, хаотичная череда которых не подчиняется никаким правилам, неудержимо скатываются в пропасть вечности, подобно тому как бурный поток несет свои воды в бескрайние просторы океана. Но если жизнь наша пролетает мгновенно, если наше хрупкое тело в любой миг может быть раздавлено — зачем же рождается любовь в столь непрочных созданиях?

Да, друг мой, мне бы хотелось, чтобы Вы, выслушав эти рассуждения, прониклись горячей любовью к моей бессмертной душе, а не к бренному телу, красота которого преходяща. Сколько раз я упрекала Вас за то, что Вы, увлекаясь моей внешностью, забываете о душе. Видимо, мне не раз еще придется делать Вам подобный выговор.

О Валькур! Умоляю Вас, любите во мне то, чего Вы никогда не лишитесь; поклоняйтесь моей душе, ибо нам суждено соединиться в вечности. Поверьте мне, лучше пренебречь телом заранее, пока Вас к тому не принудят злодеи или несчастный случай... Я хочу, чтобы Вы поняли, как разительно отличаются друг от друга упомянутые мной виды любви: через пятнадцать лет изгнания Вы не сможете верно описать мой облик, зато в памяти Вашей запечатлены навечно все движения моей души и высказанные мной мысли. Итак, обратитесь к вечному и забудьте преходящее.

Возвышенная любовь поможет Вам легко перенести мою смерть. Обреченное гибели когда-нибудь исчезнет, ну и что? Мы ведь обладаем душой, а она нам даруется раз и навсегда и, следовательно, не подвергается изменениям. Кстати говоря, что во мне будет вызывать любовь, когда плоть моя превратится в прах, в мирно дотлевающие в гробу кости? Допустим, Вам удастся взглянуть на мои останки, но от этого Вы только придете в отчаяние; между тем мои мысли и чувства вечно будут отдаваться эхом у Вас в душе, и, значит, жизнь моя будет продолжаться.

Не в укор Вам будет сказано, но я полюблю Вас еще сильнее, чем прежде, если Вы проникнитесь ко мне такой вот возвышенной любовью; душа Ваша тогда очистится, и поклонение, воздаваемое Алине, мало чем станет отличаться от молитвы, обращенной к Господу... Совершенное единение... Никто нас тогда не побеспокоит, не разлучит и не уничтожит, так что любовь наша перейдет в вечность, где царит бессмертный Бог.

Я прощаюсь с Вами, кладу перо в сторону и снова беру его в руки; к сожалению, яд меланхолии окончательно отравил мне душу; как жаль, что, вместо того чтобы утешить Вас, укрепить Ваш дух, я Вас только растревожила.