Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо сорок шестое ВАЛЬКУР — ГОСПОЖЕ ДЕ БЛАМОН

Париж, 20 января

Сударыня, меня только что посетил один весьма странный гость; беседа с ним показалась мне настолько важной, что я, с Вашего разрешения, побеспокою Вас очередным посланием. Итак, около десяти часов утра, когда я намеревался выйти из дома, мне доложили о визите господина президента де Бламона.

«Позвольте узнать, сударь, — спросил я президента, — чему я обязан таким вниманием с вашей стороны?»

«Вы это и так прекрасно знаете».

«Разве? Соблаговолите же присесть и расскажите мне о целях вашего визита».

«Я пришел сюда не для того, чтобы соревноваться с вами в вежливости».

«Если так, то мы можем и постоять; объяснитесь скорее, меня ждут срочные дела».

«Я буду говорить с вами сколько посчитаю нужным, и вы обязаны меня выслушать; в сравнении с моим делом любые ваши занятия — пустяки».

«Итак, чего же вы от меня хотите? Объяснитесь».

«Я желаю вам дать один добрый совет».

«Не люблю получать советы».

«Разумный человек обязан прислушиваться к добрым советам».

«Человек еще более разумный никогда не будет давать никаких советов».

«Но речь идет о вашей безопасности».

«Порядочному гражданину нечего опасаться».

«Ведите себя иначе, и тогда ваша безопасность будет полной».

«Сударь, мне кажется, что вы разговариваете со мной не тоном человека, желающего дать добрый совет».

«Превосходство иной раз заставляет отказываться от дружеского тона».

«Превосходство?..»

«Сила, если вам это больше нравится».

«Но вы не можете похвастаться ни превосходством, ни силой. Вы заурядная личность, к тому же, весьма хилого телосложения».

«Но мой пост...»

«Один из самых незавидных в королевстве, доставляющий немного радости и не вызывающий к себе уважения; если бы у моего лакея нашлась сотня тысяч франков, то завтра он мог бы стать вашим коллегой».

Господин де Бламон рухнул в кресло:

«Господин де Валькур, своим поведением вы себя погубите; одумайтесь хотя бы из любви к самому себе».

Я также сел в кресло напротив президента:

«Но чем именно вам или кому-либо из наших знакомых не нравится мое нынешнее поведение?»

«Пытаясь совратить мою дочь, вы наносите мне оскорбление; вы тайком встречаетесь с ней в церкви и этим выказываете неуважение обществу».

«Обвинение ваше страдает, по крайней мере, в двух пунктах: я не совращал вашу дочь и никогда не назначал ей свидания ни в церкви, ни в каком-либо ином месте. Вы должны понимать, что между молодыми людьми нашего с Алиной возраста посредничать может лишь одна любовь, а если я и встречался иногда с вашей дочерью в храме, то это, уверяю вас, происходило случайно».

«У вас, как я вижу, заготовлены ответы на любой мой вопрос».

«Я говорю правду».

«Ну хорошо! Допустим, вы не солгали, и все-таки какие чувства вы испытываете к моей дочери?»

«Глубочайшее уважение и страстную любовь».

«А кто вам позволил ее любить?»

«Разве законы запрещают любить?»

«Нет, а вот я запрещаю».

«Что ж, подождем».

В ярости де Бламон вскочил с кресла как ужаленный:

«Подождете? Выходит, сударь, вы связываете ваше счастье с моей смертью».

«Ничуть, я бы с великой радостью назвал вас моим отцом, если бы вы позволили мне жениться на Алине».

Президент, меряя огромными шагами мою комнату, надменно бросил:

«Об этом даже и не помышляйте».

«Но я и сказал, что мы подождем. Чем же я перед вами провинился? Негодяй на моем месте поступил бы иначе».

«Однако же такая откровенность...»

«Только от вас зависит, буду ли я вас уважать как родного отца или же забуду вас как врага; не ищите в моих словах никакого другого смысла».

«Занятная складывается ситуация: отец не может приказывать своей родной дочери».

«Почему же? Приказывайте себе на здоровье, если вы искренне желаете ей счастья».

«Уловки софистов: отцовские права не подлежат обсуждению».

«У нас попираются права многих, и безнаказанно».

«Вам не изменить законов».

«А вам не погасить пламень моей любви».

«Постараюсь сделать так, чтобы любовь ваша не имела для меня вредных последствий».

«Тем самым вы вызываете у своих близких ненависть к вам, и вас будут проклинать те, кто должен любить».

«Меня не волнуют чувства преступников».

«Но разве любить вашу дочь — преступление?»

«Вы внушаете ей отвращение к достойному жениху и потому заслуживаете примерного наказания».

«Я бы посоветовал Алине отказать распутному Дольбуру в любом случае, даже если бы и не любил вашу дочь».

«Ого! Какие смелые оценки! И вы внушаете это моей дочери? И делитесь столь опасными мыслями с моей женой?»

«Никто не запрещал предупреждать друзей, дабы они не оказались жертвами подлых обманщиков. Впрочем, вы можете успокоиться, госпожа де Бламон и Алина на эту тему со мной не беседовали. Друзья неоднократно просили меня рассказать вашим близким о безобразном поведении гнусного Дольбура, но я отказался. По воле Неба Алина догадалась о повадках столь любезного вам жениха и без моей помощи, так что вам должно быть стыдно — такой претендент не делает вам чести».

«Господин де Валькур, не заставляйте меня прибегать к крайним мерам, давайте уладим наш вопрос полюбовно. (Президент выложил на стол десяток свертков монет.) Держите-ка, по-моему, вы отнюдь не богаты, а здесь пятьсот луидоров. Поставьте свое имя под бумагой, в которой написано, что вы отказываетесь жениться на Алине, и забирайте деньги».

Я схватил свертки со стола и выбросил их в переднюю со словами:

«Подонок, ты забыл, куда ты пришел? Презренный негодяй, гнусный развратник, как ты смеешь разговаривать так с человеком, который и по рождению, и по нравственным качествам намного тебя превосходит?»

«Сударь, вы меня оскорбляете».

«Готов повторить мои слова при свидетелях; пока же соблаговолите выйти вон!»

«Но зачем же так волноваться!»

«А чем я заслужил такое жестокое унижение?

Почему вы так дешево меня оценили? Неужели из-за денег я соглашусь предать самое дорогое в моей жизни? Мерзавец, ты прав, я беден, но в моих жилах течет кровь благородных предков; вследствие совершенных в молодости ошибок я лишился состояния, но я предпочитаю сожалеть об этих ошибках, нежели краснеть от стыда за неправедно нажитое богатство. Я желаю гибели негодяям, которые пытаются приобрести недостающие им добродетели за мешки, набитые золотом. Между прочим, эти богачи и не заикаются об источниках своих доходов. То немногое, чем я владею, заработано честным трудом; а вы грабите вдов и сирот, высасываете кровь из народа. Что вы оставите в наследство своим внукам? Лишь добытые ценою чести богатства... Трепещите же от страха, ведь несчастные когда-нибудь потребуют вернуть им награбленное вами добро: не вечно же вам восседать в этих продажных судах, членством в которых вы так кичитесь».

«Сударь, похоже, вы и не думаете отказываться от моей дочери?»

«Я откажусь от нее, если она сама пожелает этого, если она скажет, что не считает меня достойным ее руки».

«Вы навлекаете на себя несчастье; я пообещал вам отомстить, а мое слово железное».

«Вопиющая несправедливость: по-видимому, счастье Дольбура для вас дороже чем благополучие Алины».

«Мне они одинаково дороги, и я облагодетельствую молодых супругов, если вы не перестанете внушать Алине дурные мысли».

«Итак, счастье дочери для вас всего важнее, остается только пожертвовать одним из женихов. Так не лучше ли отделаться от Дольбура, ведь Алина его совсем не любит? Я обожаю вашу дочь, и она, смею надеяться, не относится ко мне безразлично».

«Да, Дольбуру не посчастливилось понравиться Алине, но из этого отнюдь не следует, что я должен пожертвовать моим другом. Если вы действительно любите Алину, то вы обязаны уступить ее Дольбуру».

«Какая нелепость! Я не соглашусь нанести Алине такой удар».

«Дольбур, кстати говоря, на многое и не претендует. Он прекрасно понимает, что в его годы трудно рассчитывать на благосклонность молоденьких девушек. Да, ему крайне лестно породниться со мной, но на свободу Алины он, конечно же, покушаться не думает. Чувства моей дочери его нисколько не беспокоят: он идет с ней под венец, и только. Смешное рыцарство, которым вы тут передо мной похваляетесь, ныне вышло из моды: женихи обращают внимание лишь на влиятельных родственников невесты и на ее приданое — иными словами, на реальные блага; после свадьбы жена, естественно, должна подчиняться своему мужу, хочет она этого или не хочет, причем подчиняться беспрекословно, остальные же моменты семейной жизни — второстепенны, жена может любить или не любить мужа, выполнять супружеский долг охотно или же против воли, желания супруга бывают законными или незаконными, и в любом случае их надо исполнить — разве не в этом заключается счастье? А вы, чувствительные натуры, променявшие истинное счастье на некие причудливые фантазии, существующие лишь в воспаленном мозгу идеалиста, почему бы вам не поразмыслить над моими словами? И вы поймете тогда, что гоняетесь за призраками. Зачем нам влюбляться в женщину, спрашиваю я вас, если мы спокойно можем наслаждаться ее телом? Разве от ее любви наши ощущения становятся острее?»

«Если Дольбур разделяет эти недостойные мысли, то ваша дочь, девушка нежная и деликатная, будет очень несчастлива в браке с ним».

«Несчастлива? Но ведь от нее почти ничего не требуют... ничего такого, чего бы она не могла дать...»

«Она не любит Дольбура, а жизнь с постылым мужем — страшная пытка».

«Ну что ж! Пару часов в день, здесь я с вами полностью согласен, Алине придется потрудиться, зато в оставшиеся двадцать два часа она вольна делать все, что ей вздумается».

«Добродетельная жена любит своего мужа двадцать четыре часа в сутки. Даже если Дольбур будет общаться с Алиной непродолжительное время, жизнь для нее превратится в тягостное бремя, но избавиться от него хотя бы на минуту эта порядочная девушка, разумеется, себе не позволит».

«Так рассуждают лишь зеленые юнцы, едва покинувшие школьную скамью; господин де Валькур, посмотрим, что вы будете говорить, когда доживете до моих лет. В зрелом возрасте у нас появляются трезвые мысли и мы отказываемся от софизмов, столь приятных сердцам юных влюбленных. Если муж находит свое счастье в одних телесных наслаждениях, то и жена может прекрасно обходиться без нравственных удовольствий».

«Вы полагаете, что муж будет жить счастливо с женой, которая его ненавидит?»

«Я утверждаю, что он от этого только выиграет: телесные наслаждения я бы сравнил с лепестками розы, а нравственные — с ее шипами... Вы, вероятно, удивитесь, если узнаете, что самые острые наслаждения мужчина получает от женщины, которая его ненавидит, а не от покладистой любовницы. Любовница отдается по своей воле, а в первом случае за удовольствие еще надо побороться: какие различные ощущения! Взять женщину силой в тысячу раз приятнее, нежели просто переспать с ней. Мужчина должен всегда бороться и побеждать, и когда сопротивление женщины сломлено, наслаждение приобретает какую-то особую остроту. Видите ли, мужчина может рассчитывать на взаимность со стороны своих ветреных подруг примерно лет двадцать, по истечении же их он начинает внушать женщинам омерзение. Привыкнув к радостям любви, он желает быть счастливым и дальше. И как он тогда поступит? Правильно, будет получать наслаждение, ничего не отдавая взамен».

«Восемнадцатилетняя девушка вряд ли станет рассуждать как пятидесятилетний мужчина».

«А кто вам сказал, что в восемнадцать лет вообще обладают способностью суждения? Ах! Поверьте мне на слово, в том возрасте, когда прислушиваются к голосу сердца, люди не вырабатывают себе твердых идей; молодежь, увлеченная обманчивыми призраками, грубо ошибается относительно природы ощущений; вы ищете наслаждений в радостях сентиментальной любви, достойной, по сути дела, только лишь презрения. Признаюсь вам откровенно, в течение последних десяти лет я научился наслаждаться по-настоящему; теперь я знаю, от каких чувств надо отказаться, какие — приглушить, чтобы удовольствие приобрело необходимую остроту; как приятно балансировать на грани! Достигать вершины наслаждений, не будучи уверенным в своих силах! Истинные ценности познаются после долгих опытов... А что мы знаем в восемнадцать лет? Да, в эти годы мы уважаем нравственные принципы, верим в добродетель, боимся Господа... Химеры... Разве под тяжестью предрассудков кому-либо откроются восхитительные радости разврата и преступления, ценность которых осознается лишь в годы зрелости и бессилия? Сладострастие, уверяю вас, достается в удел старикам. Вольно влюбляться юношам, не ведающим о том, что культ удовольствия отправляется не только в храмах Киферы. Однако же, господин де Валькур, я тут у вас заговорился, а мои проповеди, похоже, вас не убеждают. Итак, ваше последнее слово?»

«Даже под страхом тысячи смертей я не откажусь от моей Алины».

«Вы сильно рискуете».

«Я не боюсь ваших угроз».

«Больше вам сказать мне нечего?»

«Вы уже слышали мой ответ».

Президент в ярости вскочил с кресла:

«Отлично! Так не удивляйтесь же потом, сударь, если я приму кое-какие меры... Я восстановлю против вас судебные власти».

«Поступая как мерзавец, вы дадите мне право относиться к вам с презрением. Будьте уверены, я сумею воспользоваться данным правом».

«Сударь, прошу вас не забывать о том, что я запретил вам появляться в моем доме. За Алиной присмотрят надежные люди, а если вы будете по-прежнему посылать ей письма или же назначать тайные свидания, я прибегну к защите законов. С их помощью я, пожалуй, сумею научить вас приличному обхождению с достойными магистратами».

Разгневанный де Бламон подобрал свои свертки и удалился, пообещав на прощание, что в скором времени мне придется раскаяться в моем упрямстве.

Вот что произошло между нами, сударыня; разумеется, с президентом надо было вести себя повежливее; признаюсь Вам, сударыня, мне неприятно вспоминать о тех грубостях, которые я себе позволил в беседе с де Бламоном, но я не мог поступить иначе. Предложить мне деньги, с тем чтобы я отказался от моей Алины! Чтобы по сходной цене я продал мою любовь к ней! Боже праведный! Я бы ни минуты не колебался с ответом, даже если бы враги по капле выцеживали кровь из моего тела, даже если бы в обмен на Алину мне бы предложили всю нашу Вселенную, даже если бы меня подвергнули жесточайшим мучениям!

Жду Ваших указаний, сударыня. Меня не оставляет какое-то странное волнение, сердце мое постоянно омрачается тяжелыми предчувствиями. И я призывал Вас быть мужественной... Увы! Теперь я нуждаюсь в Вашей помощи. Не говорите Алине о визите де Бламона: это только усилит ее тревогу. Где вы, сладостные мгновения счастливого покоя, неужели вы пролетели безвозвратно?