Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо сорок четвертое ПРЕЗИДЕНТ ДЕ БЛАМОН — ДОЛЬБУРУ

Париж, 10 января 1779 года[59]

Софи у нас в руках... Все прошло гладко; настоятельница монастыря попыталась было заикнуться о госпоже де Бламон, но ей предъявили письменный приказ об аресте, и она умолкла... Удобная штука, подумалось мне тогда, эти тайные приказы, и сколько страстей можно удовлетворить с их помощью: любовь, ненависть, мщение, честолюбие, жестокость, ревность, алчность, тиранию, прелюбодеяние, разврат, кровосмешение! Приятнейшая бумага, как она облегчает нам жизнь! С ней в кармане мы избавлямся и от опостылевшего супруга, и от опасного соперника, и от надоевшей любовницы, и, наконец, от слишком строгих родителей... Письмо мое получилось бы очень длинным, если бы я стал в нем описывать все преимущества этого замечательного документа. Никак не могу понять, почему мои коллеги иногда протестуют против таких приказов на предъявителя: к моему стыду, они уверяют, будто приказы эти противозаконны, хотя благо людей, облеченных властью, является священнейшим законом любого государства. И как приятно на азиатский манер посылать веревку приговоренным к смерти! Я знаю, что хулители столь любезного мне обычая называют подобные приказы злостным правонарушением; они уверяют, что из-за таких мер умаляется авторитет королевской власти, которая сводится к грубому деспотизму и вырождается, покрывая таким способом тысячи преступлений... Неужели это опасное оружие, предназначенное для того, чтобы срубать липшие сучья, поколеблет ствол дерева? Да, пару раз в сто лет дровосек, пожалуй, и промахнется, зато остальные пятьсот ударов попадут точно в цель. Жалкие софисты, мои критики, похоже, сами пострадали от этих приказов или же опасаются того, как бы не пострадать в будущем. Слезы всегда были уделом слабого. Такова уж его судьба, мы же не должны прислушиваться к стенаниям побежденных... Ответь мне, что стало бы с властью, благодетельные лучи которой не распространялись бы хоть немного на опоры трона? Только тираны безраздельно владеют мечом правосудия; короли же, добрые и справедливые, дают подержать этот меч своим помощникам, но какой же смысл в том, чтобы, имея в руках оружие, не пользоваться им время от времени?

Какое однако же наглое бесстыдство... Твоя наложница, то есть моя дочь,[60] подло от нас сбежавшая или же сделавшая вид, что ее выгнали из дома, нашла приют у моей драгоценнейшей супруги. Пристало ли госпоже де Бламон оплачивать наши с тобой счета? Что касается меня, то я уважаю приличия; ты не представляешь себе, какую они имеют надо мной власть. Да, порядочный человек умеет соблюдать правила хорошего тона даже в доме терпимости. Но когда мои близкие узнают о происшедшем, на меня обрушится град упреков... Ну и пусть; обходительность моя вызовет у жены приступ изумления. «Не ужасно ли, — скажет она, — искать наслаждения в объятиях женщины, страдающей из-за вашего поведения?» Почтенная дама — от нее, как всегда, ускользнул самый существенный момент, — она не понимает, что отчаявшаяся женщина в силу нервного потрясения источает тончайшие флюиды, своеобразные атомы сладострастия, так что утонченнейшее наслаждение доставляет нам женщина, захваченная в слезах. Вот почему старый супруг, каковым являюсь и я, имеет полное право употребить любые средства, лишь бы его нежнейшая жена подарила ему удовольствия, которые он не может получить обыкновенным образом, как в молодые годы. Физические причины отныне тебе известны; но при совершении подобных мелких злодейств я испытываю и сильнейшее нравственное удовлетворение. Тебе, с твоей грубой душой, не понять моих переживаний. Признайся мне... Когда лежишь в постели с женщиной, какой-то таинственный внутренний голос нашептывает: «Моя дорогая подруга, если бы ты знала, что я тебя подло обманываю и такой обман позволяет мне владеть твоим телом с особенной остротою... твоя наивность... простота... мои хитрости», — и эти слова подобны щепотке пряностей, без которой любое вкусное блюдо покажется нам пресным... Да, я поступаю вероломно, но иначе мне не удастся вкусить любовные утехи... Эх, Дольбур, мои речи звучат для тебя так, словно бы я вдруг перешел на греческий язык. Ты чем-то напоминаешь мне осла, выпущенного порезвиться на зеленый лужок. Тупая скотина без разбору пожирает и ценнейшие лекарственные травы и никому не нужный камыш. Не утруждая себя тонкими анализами, ты просто радуешься жизни, и только. Ты даже не способен руководствоваться определенными нравственными правилами, не говоря уже о том, чтобы извлекать из них удовольствие. В этом отношении я гораздо счастливее тебя: с моей склонностью все доводить до совершенства я никогда не получаю приятных физических ощущений без того, чтобы не сдобрить их крупицей зла морального. Да, мои любовные забавы с президентшей отличаются разнообразием, к тому же она, очевидно, сумела сохранить остатки былой красоты, более того, я позволяю себе с моей женой известные вольности... и все равно, мне трудно было бы испытать в ее объятиях и сотой доли нынешних наслаждений, если бы не коварный замысел, детали которого тебе прекрасно известны (после провала лионского проекта, нам пора опять приниматься за дело). И теперь, когда мы решили твердо действовать по новому плану, я начал любить женщин с невиданной доселе остротой! Между прочим, меня крайне забавляет одно обстоятельство: добрейшая госпожа де Бламон относит перемену во мне на счет своих чар, не замечая того, что я забываюсь в ее объятиях совсем по другим причинам. Она не в силах прочитать мои потаенные мысли, хотя я иной раз и говорю лишнее. В бреду сладострастия выбалтываются сокровенные тайны, так что в постели человек чувствительный подвергает себя большей опасности, чем неотесанный болван. У меня вырывались кое-какие крепкие выражения, и жена должна была бы уловить их смысл, относись она ко мне с прежней недоверчивостью, с меньшим энтузиазмом, — короче говоря, ей еще придется вспомнить эти ночи. И правда, подумает она, почему это мой супруг вдруг проникся ко мне такой страстью? Быть может, страсть эта объясняется непристойностями, что я позволяю ему со мной выделывать? Но он и раньше вел себя в постели достаточно странно. Хорошенько поразмыслив над причинами случившейся со мной перемены, она, пожалуй, и догадается, удивится, задрожит от ужаса. Ведь со мной никакая женщина не может чувствовать себя в безопасности.

Дольбур, мой любезный любитель природы, ответь мне: как ревет свирепый лев, когда он хочет съесть свою дорогую самку? Удивляюсь, почему мои женщины не догадываются о надвигающейся на них опасности, слепота их, по-видимому, объясняется нелепой гордыней. Они всегда приписывают своему очарованию, искусству соблазнять редкие успехи, иной раз выпадающие на их долю; невинные создания, они устраиваются на жертвеннике словно богини, готовые принять подобающее им поклонение, хотя в действительности они лишь жертвы и над ними уже занесен нож жреца.

Но оставим пока наших женщин в покое. Софи, арестованная в орлеанском монастыре сестер-урсулинок, по приказу короля была сослана в замок Бламон. Я поручил моему дворецкому подыскать для этой девицы какое-нибудь надежное помещение, не забыв предупредить его, что он отвечает за пленницу своей жизнью. Судя по поступающим из моего замка сообщениям, малышка проливает горькие слезы; надеюсь, она прибережет эту драгоценную влагу до нашего с тобой приезда. Софи сыграла с нами злую шутку и потому не должна жаловаться на нашу суровость. С ней, впрочем, особых проблем не предвидится, я навещу ее разок в замке Бламон, пусть она готовится встретить нас там весной, а вот в Париже нам придется еще потрудиться. Работы у нас здесь хоть отбавляй.

Восстановление в правах девицы Огюстины, кстати говоря, прошло очень гладко; я присутствовал при этой комедии и даже уронил несколько горьких слез, дабы меня не заподозрили в бессердечности... Наши бесхитростные простушки нам поверили. Мой друг, как приятно в очередной раз убедиться в том, что имеешь дело с порядочными женщинами! Огюстина работает на нас, и хотя мы испытываем к ней доверие, ее нельзя упускать из виду ни на секунду, слишком важную роль играет она в нашем плане. Согласен ли ты с тем, что я прекрасный физиономист? Как только я познакомился с Огюстиной в Вертфёе, причем, как ты помнишь, познакомился в полном смысле этого слова, я подумал: она нам подходит; мы встретились с ней по воле фортуны, покровительствующей нашим начинаниям... Первые задания Огюстина выполнила с легкостью; теперь же этой сообразительной девушке придется помочь нам претворить в жизнь наш новый план. По правде говоря, мы обязаны были получить какое-то возмещение за утрату Леоноры. Ах, друг мой, прелестная Леонора украсила бы собой наше общество! Граф де Боле со своими интригами с некоторых пор начинает мне надоедать. Если бы не его влияние при дворе, я бы давно с помощью моих друзей навязал бы ему какой-нибудь грязный уголовный процесс. Насколько мне известно, уважаемый граф не прочь иногда поужинать в компании проституток. Для того чтобы отправить человека на эшафот, в наш развращенный век других улик и не требуется. Выдумать обвинение, подыскать лжесвидетелей, подкупить просительниц и шпионов и, главное, не забыть ссудить деньгами полицейских — потом остается только посмотреть на колесование. Вот уже тридцать лет мы наслаждаемся подобными зрелищами; ныне[61] я предпочел бы быть обвиненным в государственной измене, нежели в непристойном обращении со шлюхами! Такая юридическая практика, откровенно говоря, вызывает к себе уважение... Франция может гордиться подобными процессами. Допустим, я хочу погубить какого-нибудь человека. Ничто не мешает мне обвинить его в государственной измене, но тогда процесс затянется на долгие годы. В случае с проститутками моя задача упрощается, ибо с ними имеет дело чуть ли не каждый мужчина.

Изобретатели этой хитрости расставили силки идеально. Стоит у нас кому-либо запереться у себя в комнате с продажной девкой, как его сразу же берут на заметку наши новые инквизиторы; шлюхи обязаны подавать исчерпывающие отчеты о поведении своих клиентов во время этих встреч, так что французская юстиция должна гордиться этим славным достижением. Выдающийся архонт,[62] благодаря которому в Париже ввели означенные новшества, наверняка обретет бессмертие. В дальнейшем нам ни в коем случае не следует отказываться от этих мягких и мудрых законов; мы должны всячески поощрять жриц Венеры, дабы их отчеты отличались исключительной полнотой; правительство и общественная безопасность только выиграют оттого, что мы будем знать, как человек ведет себя в подобных ситуациях; точная информация позволит нам распознать его характер. Честно признаюсь, такие отчеты будут изобиловать непристойностями, рассматривать их для судей станет делом весьма щекотливым. Но тогда пострадает общественная нравственность, возразят противники изложенной мною системы: зачем шпионить за Пьером, к чему нам знать его сексуальные причуды, не для того ведь, чтобы возбудить сладострастие Жака? Разумеется, но такой контроль закабаляет граждан, с которыми мы можем при желании сыграть любую шутку, и этим сказано все.

Прощай; президентша меня изрядно утомила; давно мне не приходилось так настойчиво ухаживать за женщинами. Пока я тружусь ради твоего блага, позаботься, пожалуйста, и о моих удовольствиях. В особенности, помни о том, что на предстоящей трапезе меня более всего порадуют пикантные блюда; пусть дети любви готовятся встретить своего господина: после пресных забав Гименея мне надо немного встряхнуться.