Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая

Письмо шестьдесят пятое ВАЛЬКУР — ДЕТЕРВИЛЮ

Дижон, 20 апреля

В Дижоне я остановился на один день и завтра, если позволит здоровье, отправлюсь в Савойю, хотя мне и следовало здесь отдохнуть несколько суток.

О мой дорогой Детервиль, какая грустная разлука!.. Невеселая встреча, мои еще не зажившие раны, нездоровое возбуждение духа, мрачные предчувствия, от которых я до сих пор не в состоянии избавиться, — все это, друг мой, путает мои мысли, так что мне трудно продолжать писать дальше; прежде чем перейти к моим делам, позволь поделиться с тобой печальными мыслями, непрестанно терзающими мое сердце.

Я расскажу тебе о зловещих обстоятельствах моей последней встречи с Алиной и госпожой де Бламон; надеюсь, ты потом согласишься, что это был приговор Небес, начертанный кровавыми письменами.

Вечером восьмого числа я тепло попрощался с тобой в Париже. Для маскировки я облачился в костюм охотника, в котором меня, кстати говоря, ожидали увидеть Алина и госпожа де Бламон. В таком виде, пешком, я намеревался добраться до Орлеана, а мой лакей, сопровождавший багаж, должен был ожидать меня в Монтаржи. Я не знал, как дойти от Орлеана до нужной мне деревни, хотя и считал, что у меня остается достаточно времени, чтобы не опоздать на свидание. Итак, пятнадцатого апреля, около семи часов утра, я покинул Орлеан. До полудня я шел лесной дорогой, пока не повстречался с каким-то дровосеком. Велико же было мое изумление, когда на вопрос, как удобнее добраться до Вертфёя, дровосек мне ответил, что понятия не имеет о месте с таким названием.

«О Небо! — подумал я. — Женщины давно меня ждут. Их волнение с каждым часом усиливается, я и так подвел моих лучших подруг, не побоявшихся назначить мне свидание». Что делать в столь неприятном случае? До ближайшего жилища, где бы мне с весьма малой степенью вероятности подсказали бы, как добраться до Вертфёя, надо было идти около трех льё. В лесной чаще, в местности, совершенно мне неизвестной... Поначалу я хотел возвратиться в город, но затем передумал, рассчитывая встретить кого-нибудь более осведомленного, чем дровосек. С такими намерениями я попросил крестьянина отвести меня к ближайшему жилищу.

«И не подумаю, — отвечал мне крестьянин, — вы ведь браконьер, не правда ли? Ближайший отсюда дом — сторожка, где полно стражников. Они вас не пощадят, да и я вам не враг. Идите своей дорогой — мой вам совет».

Я понял тогда, что костюм охотника, абсолютно безопасный в окрестностях Вертфёя, в иных краях мог меня погубить, поскольку я путешествовал инкогнито. Попрощавшись с крестьянином, я прошагал еще около четырех льё. В лесу я ориентировался слабо, а навстречу мне так никто и не попался. Наступали сумерки. Лесные тропинки, похоже, завели меня в непроходимую чащу. Мне оставалось только забраться на вершину какого-нибудь дерева и уже оттуда высмотреть себе подходящее убежище. Но даже и с этого наблюдательного пункта мне не удалось увидеть ничего похожего на человеческое жилище. Силы мои между тем иссякли; из-за душевного волнения я не ощущал голода, но усталость валила меня с ног. Дальше идти я не мог, а ночевать на дороге мне не хотелось; в нерешительности я свернул в чащу леса. Едва я в нее углубился, как ночь раскинула над деревьями свой мрачный покров; постепенно небесный свод застлали тучи и я, трепеща от страха, оказался в полной темноте; неожиданно в небе вспыхнули зигзаги молний: видимо, приближалась гроза, хотя время года для нее было неподходящее; заунывно гудел ветер; под его свирепым напором валились могучие деревья; молнии ударяли в землю; раз двадцать я прощался с жизнью, настолько близко от меня бил небесный огонь; похоронный звон множества колоколов придавал этой и без того невеселой сцене трагический колорит. Разум мой окончательно помутился от зловещих предчувствий... Это неистовство природы... эта зловещая тишина, нарушаемая лишь все новыми порывами ветра, вспышками молний и этим величественным звоном колоколов, несущимся к небу... похоже, не я один прогневил сегодня Господа...

«Несчастный! — вскричал я тогда. — Она умерла; погребальный колокол звонит, конечно, по Алине; это его звон доносится до моих ушей. Тысячи призраков закружились перед моими глазами; казалось, среди них витала тень той, которую я боготворю, но когда я бросился к ней навстречу, она, озаренная вспышкой пламени, растворилась в темноте ночи... Как подкошенный я упал на мокрую траву; от отчаяния мне хотелось, чтобы земля разверзлась и приняла меня в свои недра; в это мгновение рассудок мой не выдержал, и я провел остаток ночи в бессознательном состоянии.

Ветер тем временем успокоился; светила утренняя звезда; небо очистилось от туч. Душа моя, доселе бывшая жалкой игрушкой рассвирепевших стихий природы, пробудилась к надежде, подобно окружавшим меня величественным дубам, ветви которых после долгой борьбы с яростным аквилоном распрямлялись над моей головой.

Я пошел назад к Орлеану. Шестнадцатого апреля, в шесть часов утра, я добрался до этого города; отдохнув пару часов, я снова отправился в путь. Теперь меня сопровождал местный житель, уверявший, что к часу дня мы без приключений дойдем до О-Шена.

Проводник не солгал, и в час дня мы действительно вошли в деревушку O-Шен; не желая иметь свидетелей моих дальнейших действий, я, не заходя в деревню, отпустил моего провожатого.

«О сударь! — сказала мне мать Колетт, когда я вошел в ее хижину. — Ваши подруги ждали вашего прихода с таким нетерпением! Вчера они явно переволновались; они ушли от меня ночью, все в слезах; сомневаюсь, что они успели добраться до поместья до начала грозы... Беги, беги, Колетт, дитя мое, — обратилась добрая женщина к дочери, — скорее сообщи нашим дамам о приезде известного им господина; скинь башмаки, так ты добежишь до Вертфёя быстрее. А вы, сударь, пока можете отдохнуть. Увы! — продолжала мать Колетт, угощая меня своими нехитрыми запасами. — Мы очень бедны, и потому, сударь, предлагаем вам скромную пищу, но делаем это от всей души. И я, и моя дочь давно бы умерли с голоду, если бы госпожа де Бламон и мадемуазель Алина нам не помогали; сударь, они чудесные женщины! Видите ли, они не дожидаются того, пока несчастные попросят у них милостыню, но сами находят тех, кому требуется помощь: смысл жизни для них заключается в благотворительности. Вы не представляете себе, как мы любим Алину и госпожу де Бламон, ради них мы готовы пожертвовать жизнью, до последней капли пролив нашу кровь, и жертва эта кажется нам весьма скромной».

Сердце мое таяло от радости, когда я слушал эти слова; на глаза мне навернулись слезы умиления. Что может быть приятнее похвал, воздаваемых тем, кого любишь?

Наконец, Колетт, едва переводя дух, вернулась домой: за два часа она пробежала около четырех льё.

«Они скоро будут, — вымолвила бедная девушка, вся в поту, — скоро будут, сударь; вы увидите, как они обрадовались. Матушка, — затем сказала Колетт, бросившись обнимать пожилую женщину, — госпожа обещала подарить мне за добрую службу десять баранов, так что я теперь могу выйти замуж за Кола; мы поженимся; поженимся, не правда ли?»

Невинная радость девушки крайне меня растрогала.

«Да, да, поженитесь, дитя мое, — обратился к ней я. — Возьмите, здесь десять луидоров, все мои наличные деньги, на свадебный букет; должен же я отблагодарить вас за услуги, ведь вы трудились и для меня».

Наши дамы вошли в хижину в то время, когда я беседовал с Колетт...

Госпожа де Бламон заключила меня в свои объятия, Алина, от волнения расплакавшаяся, последовала ее примеру. После первых восторгов и ласк давно ожидаемого свидания, которые в изобилии расточаются душой и не осознаются рассудком, разговор наш принял некоторую определенность. Мы сели за стол. Достойная уважения мать Алины дала мне несколько мудрых и прекрасных советов, поделилась со мной своими надеждами и планами на будущее, рассказала об уже предпринятых ею действиях; госпожа де Бламон была преисполнена оптимизма: этой осенью при удачном раскладе я могу стать женихом Алины. К тому времени я вернусь во Францию. Мы договорились регулярно переписываться, а чтобы письма доходили до адресата вернее, посмотрели по карте, в каких городах мне придется останавливаться. Они пообещали мне подробно рассказывать о всех происшествиях. Я поделился с госпожой де Бламон своими опасениями относительно президента: он, разумеется, проведает о нашей встрече — не навлечет ли это на госпожу де Бламон новых неприятностей? Что еще выкинет разъяренный супруг, с явной недоброжелательностью относящийся к моим свиданиям с его дочерью? Яркими красками описал я то беспокойство, что охватывает меня всякий раз, когда я думаю о несчастьях моей покровительницы. Госпожа де Бламон посмотрела на меня глазами, блестевшими от слез.

«О друг мой, — сказала мне мать Алины, — одним несчастьем больше, одним меньше, какая разница? Вдали от вас я все равно буду испытывать страдания, но теперь я утешаюсь мыслью о том, что сумела быть вам полезной».

Руки наши нечаянно соприкоснулись, и я, склонив голову в знак признательности, нежно поцеловал ладонь моей дорогой покровительницы.

«Друг мой, — обратилась ко мне Алина, прижав меня к своей груди, — не забывайте посылать мне письма. Обещаете мне подробно рассказывать о путешествии?

«О Небо! Вы еще сомневаетесь?»

«Ну и прекрасно! — продолжала эта восхитительная девушка, вручив мне великолепную папку. — Держите, я хочу, чтобы вы хранили в ней лишь мои письма. Запрещаю вам класть туда другие бумаги».

Драгоценный подарок... Я покрыл его поцелуями, приоткрыл; сработала какая-то пружина, и, к моей великой радости, передо мной появился портрет моей Алины. Портрет был украшен подписью... Моя обожаемая подруга подписалась собственной кровью, и эти две строчки навсегда врезались мне в память; перед ним, перед этим алтарем, где всечасно царит ее образ, я воспроизвожу тебе эти священные для меня строки: «Думайте всегда обо мне, и пусть эта мысль будет Вам опорой во всех Ваших поступках». Вот они, эти дорогие строчки, Детервиль, я их никогда не забуду. Пусть Предвечный развеет в прах мое тело в тот самый миг, когда завет Алины перестанет быть законом моей жизни.

«Вот где я взяла кровь, чтобы написать эти строки, — сказала Алина, прижав мою руку к своему сердцу, — да, кровь, бегущая по моему телу, помогла мне выразить сокровенные душевные помыслы... Друг мой, цените этот скромный подарок и не забывайте о несчастной девушке, которая у колен своей матери клянется хранить вам верность, ведь я не могу жить без вас...»

Алина действительно опустилась на колени перед госпожой де Бламон:. достойная мать разволновалась от этой сцены; она соединила мою руку с рукой Алины и сказала:

«Да, Валькур, Алина принадлежит вам. Господь свидетель, никогда я не соглашусь отдать ее другому мужчине».

Крепко обняв моих дорогих подруг, я не проронил ни слова, ибо красноречие здесь было неуместно. Наши души соединились навеки, и ничто уже не могло нас разлучить.

Между тем, приближалась ночь: пора было расставаться; госпожа де Бламон, собравшись силами, решительно поднялась; на меня она старалась не смотреть. Алина последовала примеру своей матери, встала из-за стола; но тут у моей любимой подкосились ноги, и она, вся в слезах, рухнула в плетеное кресло. Госпожа де Бламон с благородной сдержанностью заметила:

«Дочь моя, я, как и ты, расстаюсь с дорогим другом... Надежда на скорую с ним встречу дает мне силы попрощаться с Валькуром».

Алина, не внимая словам матери, проливала в моих объятиях горькие слезы; какое-то время стены хижины оглашались ее горькими стенаниями и отчаянными рыданиями...

Госпожа де Бламон снова присела; с жаром целовала она руки дочери; ласка произвела на Алину желаемое действие, как то и предполагала нежная и заботливая мать... Алина посмотрела на госпожу де Бламон, бросившись к ней в объятия; она оросила материнскую грудь потоками слез... Госпожа де Бламон поднялась на ноги; поддерживая Алину под руки, она попыталась вывести ее за порог хижины, а я, повинуясь красноречивым жестам моей покровительницы, между тем скрылся в соседней комнате... Священный порыв возвышенной души... жестокое предчувствие наполнило мою душу волнением и ужасом, когда моя дорогая Алина возвратилась назад, где, как она думала, еще нахожусь я. Тревожно осмотрев пустое помещение, обеспокоенная, она вырвалась из материнских объятий, в несколько секунд преодолела разделявшее нас расстояние, подобно молнии, ворвалась в соседнюю комнату и без сознания свалилась на пол у моих ног...

Сердце мое не выдержало... В порыве страсти я забыл о приличиях, бросился к моей дорогой подруге, заключил ее в объятия — наши тела и души соединились в одно целое... Когда разум ко мне вернулся, я старался привести Алину в чувство; в заботах об Алине я забыл об окружающих.

«Бегите! — сказала госпожа де Бламон, помогая мне уложить Алину в постель. — Бегите, скоро к ней возвратится сознание; Алина не должна вас видеть... Уходите, дарованный нам Небом друг, — продолжала госпожа де Бламон, протягивая ко мне руки, — вспоминайте об этой сцене, не сомневайтесь в том, что мы вас горячо любим, и доверьтесь во всем любящей матери: я обещаю вам, что Алина, кроме вас, никому не достанется... если только меня не лишат жизни».

В знак признательности я встал на колени перед госпожой де Бламон и, со слезами на глазах, поцеловал моей благодетельнице руку. В последний раз я украдкой взглянул на обожаемую Алину, на прощание прошептал ей нежные слова любви и опрометью бросился в лес, предполагая добраться до Орлеана еще до захода солнца. Женщины, надеялся я, напишут мне потом, чем завершилось это печальное свидание; прошу тебя, Детервиль, скажи им, чтобы они мне подробно обо всем рассказали... Перехожу теперь к моим приключениям.

Не успел я отшагать и двух льё, как в лесу стемнело. Помня о вчерашней ночи, я боялся заблудиться. Слишком взволнованный, чтобы идти дальше, я решил провести ночь у подножия могучего дуба и дождаться восхода солнца, которое принесет на землю утешение и покой. Сидя в глубоком раздумье у ствола векового дуба, я, незаметно для себя, погрузился в меланхолический сон, глаза мои сомкнулись и на какое-то время я избавился от тяжких душевных страданий; сердце мое по-прежнему болело, однако боль эта несколько ослабла.

Я мирно спал... Внезапно передо мной явился страшный призрак и мои скованные члены задрожали от ужаса... До сих пор призрак этот стоит у меня перед глазами. Заснул ли я на самом деле? Не смею утверждать; впечатление, во всяком случае, было очень сильным. Нет, мой друг, наверное, я не спал. Я видел эту мрачную тень... Человек, облаченный в темное платье, знакомая фигура; отец Алины в руке держал — прости, я запинаюсь, — да, он держал за волосы голову своей дочери, тряс ею передо мной; раны мои открылись, из них брызнула кровь, и она смешалась с кровью, лившейся из головы Алины; президент, довольный моим испугом, обратился ко мне с угрозами; да, друг мой, он говорил со мной, и слова его отдавались в моем сознании, так что я, очевидно, не спал... Жестокосердный, он произнес: «Вот она, твоя невеста; трепещи, ты ее больше не увидишь». Простирая руки вперед, я попытался отнять у президента драгоценную голову моей любимой, дабы покрыть ее поцелуями, но разве поймаешь тень? Призрак исчез в одно мгновение, и я очнулся от наваждения в страхе и отчаянии.

Дрожа от волнения, я встал и пошел куда глаза глядят. При свете луны деревья отбрасывали длинные тени, заставляя меня шарахаться от них в сторону; я начинал верить в реальность недавнего видения. В тот страшный миг многим я пожертвовал бы, лишь бы услышать от моей Алины хотя бы слово, лишь бы взглянуть ей в глаза. Тысячи разнообразнейших мыслей роились у меня в голове; различные чувства волновали мое сердце: то я хотел вернуться назад, то решал покончить жизнь самоубийством, так как не желал оставаться в живых после смерти Алины... Наконец, засияли первые лучи восходящего солнца; я шел наугад, но чутье меня не подвело: через несколько часов, шатаясь от усталости, я вошел в Орлеан. Отдохнув там непродолжительное время, я выехал в Осер, где меня ожидал слуга. Оттуда мы направились в Дижон, так что это письмо я пишу тебе из Дижона. Скоро мне придется покинуть пределы Франции. Я намереваюсь беспрекословно исполнять наказы моих верных подруг и тем самым заслужить их доверие. Прощай. Письмо мое, вероятно, покажется тебе слишком длинным, а приводимые в нем подробности — ужасающими; но с кем, как не с верным другом, могу поделиться я этими опасениями? Пожалуйста, поспеши навестить моих нежных подруг; расскажи им о случившихся со мной приключениях; в своих письмах сообщай мне любые, даже самые незначительные новости об Алине и госпоже де Бламон и помни о том, что долг истинного друга — помогать несчастным влюбленным.