Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 11

Прижавшись грудью к холодной стене, дышу. Ощущение, будто шероховатый камень втягивает в себя мое дыхание, неуверенность и напряжение, которое гудит в воздухе, как натянутая струна. Он за моей спиной. Находится слишком близко. Его дыхание ровное, но тяжелое. Антон сдерживает что-то дикое внутри. Что-то, с чем не может совладать.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются, грудь вздымается чаще, и в этой вязкой, удушливой тишине есть все — его злость, моя растерянность, его право и мое подчинение. А еще то, что не поддается объяснению: дикое, слепое напряжение между нами, как искра, готовая вспыхнуть.

Его руки ложатся мне на плечи. С такой тяжестью, что создается ощущение, что он этим прикосновением выговаривает всё, что не может сказать. Пальцы скользят вниз, цепляют тонкие лямки платья, стягивают, и ткань с шелестом падает к ногам. Мое тело обнажается. Мы вот-вот переступим черту, за которой уже не будет возврата. И я не хочу возвращаться.

Антон снимает с меня белье. Действует на автомате. Грубо, жестко и с дикой злостью. В этих резких движениях столько нетерпения, боли, что нет сомнения в том, что он и сам на грани.

Его грудь касается моей спины. А дыхание шеи, — такое обжигающее. Каждый выдох отзывается дрожью во мне. Он рычит мне в ухо. В этом низком звуке столько ярости и желания, что у меня перехватывает дыхание. Я прижимаюсь к нему всем телом, и схожу с ума, когда чувствую каменную эрекцию на своей спине.

— Ты даже не представляешь, что я готов сейчас с тобой сделать, — шепчет он мне в шею.

Я впиваюсь в стену ногтями, будто она последняя, что удерживает меня от падения. А может, и не хочу держаться вовсе. Он поворачивает меня к себе, и я не сопротивляюсь. Наши взгляды встречаются. В его глазах боль, желание, которое граничит с безумием. Он целует меня — не мягко, а так, будто хочет стереть всё, что было между нами раньше. И я отвечаю с тем же напором. Жесткая щетина царапает кожу, причиняет боль, однако мне сейчас плевать на все. Я совершенно не хочу, чтобы он останавливался.

Антон кусает мои губы, язык. Он рычит мне в рот, целует так, как не целовал никто и никогда. Я же… Пытаюсь снять с него одежду, потому что она нам мешает. Дрожащими пальцами стараюсь расстегнуть ремень его брюк.

Карпинский слишком резко тянет меня за руку. Ведет к кровати. Я падаю на простыни, и не успеваю выпрямиться, как в ту же секунду он нависает надо мной. Раздевается торопливо, действует со злостью в каждом движении. Я лежу под ним открытая, беззащитная, но не чувствую страха. Только желание и готовность раствориться в нем.

— Кто ты такая? Почему именно ты? Что в тебе особенного? — выдыхает он. — Какого хера я так зависаю на тебе? Почему, блядь?

Я не отвечаю. Молча тянусь к нему, впиваюсь ногтями в его плечи, явно оставляя там знаки в виде полумесяца. Раздвинув мои ноги, Антон внимательно рассматривает меня, плотно сжав челюсти. А потом, расположившись между моими бедрами, резким движением входит в меня до самого упора. Я кусаю нижнюю губу, чтобы не издать ни звука. Время словно останавливается. Я растворяюсь в этом остром, глубоком, захватывающем ощущении. Мне не больно, нет. Мне приятно.

Сначала двигается медленно, терпеливо, а потом ускоряет ритм. Его дыхание у моего уха, шеи.

— Настя-а-а… — шепчет мое имя то мягко, почти растерянно, то грубо — с яростью. — Я тебя… Ненавижу. Слышишь?

Дышу через раз. Сквозь полузакатанные глаза вижу, как он смотрит на меня.

— Никто не может ненавидеть человека, к которому равнодушен, — шепчу не своим голосом.

Толчок, слишком резкий. И ещё один… Антон сходит с ума. Пытается причинить мне боль, наказать. Однако я не испытываю никакой боли. Обвив его шею руками, притягиваю к себе и целую. Едва наши языки сплетаются, я всасываю его и слышу рычание. Ему нравится.

— Сам сдался, — шепчу, едва отрываемся друг от друга, чтобы надышаться. — Говорил, что противно. Что не тронешь меня…

Снова целую. Жду, что оттолкнет, но Карпинский отвечает с дикой страстью. Его язык в моем рту. Он хочет, чтобы я повторила? Не вопрос. И да, он откликается стоном, едва я снова всасываю его язык в свой рот.

Боже, как мне нравится его заводить…

Он сжимает мою грудь. А потом, оторвавшись от моих губ, кусает сосок, вызывая волну мурашек на коже.

— Буду трахать тебя каждый день. До и после других. Поняла?

Он кончает с глухим, сдержанным стоном. Что-то внутри него, кажется, разрывается — последнее напряжение, остаток контроля, маска, за которой он прятался, судя по тому, что расслабляется. Его тело замирает в сильном спазме, а потом Карпинский обессиленно падает рядом. Он лежит на спине, запрокинув голову, и тяжело дышит. Его глаза закрыты, волосы прилипли к влажному лбу, грудь тяжело вздымается.

Я смотрю на него. На сильные руки, напряженную шею, полуоткрытые губы. И понимаю, что мне не хватило. Ни прикосновений, ни его взгляда, ни дыхания. Ничего. Я всё ещё хочу его. А ещё больше хочу доказать ему, что он, кого бы не трахал, все равно будет во всех искать меня.

Хотя… Я сомневаюсь, что он будет изменять. Пусть ненавидит, пусть зол на меня, но все же… После сегодняшнего вряд ли посмотрит налево. И говорит дурацкие слова лишь для того, чтобы я разозлилась. Чтобы мне причинить боль.

Медленно поднимаюсь и, почти не касаясь Антона, оседаю сверху. Его веки дрожат, он открывает глаза. Взгляд цепляется за меня. Сначала растерянный, удивленный. Потом голодный, насмешливый.

Я скольжу ладонями по его груди, чувствую, как кожа пульсирует под пальцами. Словно всё внутри него всё ещё бурлит, как вулкан, не до конца остывший. Он не двигается. Только смотрит, тяжело дышит. И кажется, боится даже пошевелиться.

Я наклоняюсь к нему. Целую в висок. В скулу. Касаюсь губами его носа, дразня, пробую, каков он на вкус, когда такой спокойный, а не в ярости. Его руки медленно ложатся мне на бёдра — горячие, сильные. Он снова не отталкивает. Не тянет на себя. Просто впивается пальцами в кожу.

Я целую его губы. Не торопясь, так нежно... Он отвечает с той же страстью. Мы больше не воюем. Не доказываем друг другу, кто сильнее. Сейчас мы просто расслабились и занимаемся любовью.

Коснувшись пальцами его члена, обхватываю его руками и веду вверх вниз. Антон шипит сквозь стиснутые зубы. Что-то цедит, но я не обращаю внимания. Продолжаю в том же духе, а потом… насаживаюсь на него.

— Сука, — бросает Карпинский, дергая бедрами. Снова входит до упора. Вырывает из моего горла стон.

Я… начинаю двигаться. Его взгляд темнеет. Он сжимает мои бедра крепче. Его спина немного приподнимается, грудь касается моей. Он замирает в каждом движении, в каждом моем выдохе, в каждом моем прикосновении. А потом, коснувшись груди, обхватывает их ладонями, большим пальцем трогает сосок.

Боже… Быть с ним — это что-то нереальное. Никогда ранее не испытывала таких ощущений. Никогда ранее не получала столько удовольствия от секса. А это ведь… можно сказать наш первый раз.

Он смотрит на меня, будто видит впервые. Не глазами мужчины, желающего женщину. А глазами человека, который не понимает, зачем он это делает, но уже не может остановиться.

— Что ты со мной делаешь… — шепчет он. В его голосе не обвинение, а некое признание.

Я не отвечаю. Только целую его. И когда он притягивает меня к себе плотнее, обнимая обеими руками, я растворяюсь в этом моменте. Мысленно радуюсь, что он наконец растаял, смягчился.

Сколько длится это безумие? Мне кажется, что бесконечно. Мы целуемся как изголодавшиеся звери. Целуемся то грубо, кусая губы друг друга. То медленно, не торопясь. Кончаем почти одновременно.

Падаю рядом, прикрываю глаза.

Мы долго лежим не двигаясь. Его руки обнимают меня, мои пальцы скользят по его груди, убаюкивая нас обоих. Его дыхание становится ровным. Я чувствую его губы у себя в волосах. И впервые за всё это время рядом с ним становится по-настоящему тихо. Так спокойно. Без войны. Без боли.

Я в безопасности. Когда-то сделала неверный выбор. А ведь я могла бы стать самой счастливой женщиной, выбери когда-то не ублюдка мужа, а этого, казалось бы, бабника Карпинского.

Каким бы ни выглядел Антон… Всё-таки он не такой бесчувственный, каким казался. Я сделала ложные выводы, облажалась… Самой же плохо сделала. Теперь страдаю из-за того, что предала. А ведь я действительно предала… такое простить сложно. И винить Антона мне особо не в чем. Сама виновата.

Засыпаю в его объятиях. С ощущением, что скоро между нами все наладится.

А утром… Я просыпаюсь от холода. Простыни остыли. Его руки — исчезли. Рядом пусто.

Медленно поднимаюсь, сажусь на постели. В комнате абсолютная тишина.

Приняв душ в его же комнате, я специально натягиваю на себя рубашку Карпинского и выхожу, желая, чтобы одна самодовольная дамочка увидела, что я эту ночь провела с ним. Чтобы не лезла к нему.

Спускаюсь по лестнице, слыша голос Антона:

— Конечно встретимся, милая. Обязательно. Вечером после встречи заеду. Сделаешь мне приятно? Посмотрим, на что ты способна…