Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 3

Он смотрит на меня, как на чужую. Нет — как на врага. Словно я не человек, а яд, впитавшийся в стены этого дома. И в этом взгляде нет ни капли жалости, ни капли боли. Только лед. Только разочарование, которое бьет сильнее любых слов. Его глаза скользят по мне с такой затаенной ненавистью, будто каждую секунду он сдерживает себя — не ударить, не крикнуть, не выгнать меня обратно в тот мрак, где мне и место.

Антон морщится, — он не может вынести одного только моего присутствия. Его взгляд цепляется за мои руки, за лицо, за одежду, как будто он пытается убедиться, что я настоящая. Что вот она — та, кому он верил, кого защищал. Та, за кого когда-то был готов порвать с самыми близкими людьми. А я... Я даже не смотрю на него в ответ. Не могу. Потому что если еще хоть мгновение буду ловить его глаза — я просто рассыплюсь.

Он презирает меня. Я это чувствую каждой клеткой. Он не говорит, но в этом молчании — приговор. Он видит во мне грязь, ложь, предательство. Все то, от чего он всегда отворачивался. И все то, во что я сама себя превратила.

А ведь раньше он смотрел иначе. Я помню слишком отчетливо. Помню, как у него в глазах вспыхивал живой интерес, когда я заходила в его кабинет. Как он меня разглядывал, порой касался, а потом делал вид, что это получилось нечаянно. Как он невольно улыбался, когда я говорила даже что-то глупое. Как отводил взгляд, чтобы не выдать себя и свои чувства, — и все равно выдавал. Он тянулся. Медленно, аккуратно, но тянулся ко мне. Я чувствовала это и отступала. Потому что была замужем. Потому что свято верила: любовь — это там, дома. Любовь — это тот, за кого я вышла замуж несколько лет назад.

Сейчас я понимаю, как жестоко обманулась. Там не было любви. Не было тепла. Там был только страх, долг и иллюзия, которую я старательно лелеяла, чтобы не остаться одной. А настоящая любовь… она вот. Она — в этом взгляде, который сейчас прожигает меня до костей. Потому что, чтобы так ненавидеть, нужно было по-настоящему любить.

Карпинский ведь верил мне до конца. Даже когда все были против. Даже когда сам, наверное, сомневался во мне — все равно стоял рядом. Не спрашивал лишнего, не давил. Просто защищал.

А я врала.

Раз за разом.

Говорила полуправду. Молчала о главном. Я предавала его каждый раз, когда отворачивалась, когда выбирала не его. Не потому, что хотела — а потому, что не могла иначе. Или думала, что не могла. А теперь... теперь бы я отдала все, чтобы вернуться в те моменты. Все рассказать. От начала до конца. Открыться. Признаться. Попросить прощения — тогда, когда это еще имело вес.

Сейчас слишком поздно.

Антон не поверит. И, главное, он не захочет верить. Потому что я уже сожгла мосты. Не один, а все. И если бы он был просто зол — это было бы легче. Но он смотрит так, будто внутри него что-то умерло. Что-то, что когда-то жило только ради меня.

— Где он? — спрашивает Карпинский. Голос у него ровный, без эмоций, будто ему совершенно плевать. — Где твой муж, Настя?

Я не отвечаю сразу. Потому что даже не знаю, что страшнее — сказать или молчать. Я опускаю глаза, и мне хочется закричать, схватить его за руки, трясти, умолять: «Поверь, я не знала! Не хотела! Не думала, что все зайдет так далеко!» Но я не делаю этого. Потому что он все равно не услышит.

Он больше не тот Антон, что был тогда. Он другой. И я сама сделала его таким. Своей ложью. Своим выбором. Своей слепотой.

Я дрожу. Холод идет изнутри. Потому что это не просто конец. Это осознание, что самое ценное в жизни я не просто потеряла. Я уничтожила собственноручно. И теперь смотрю на него, как тонущий на последний обломок плота, который не плывет ко мне. Он отплывает все дальше.

Я больше не человек в его глазах. Я — ошибка, которую никогда не продают.

— Где он? — повторяет холодно.

Не сразу нахожу в себе силы говорить. Горло пересохло, будто я проглотила пыль. В груди ком, язык словно прирос к нёбу. Антон смотрит и я ощущаю, как его взгляд оседает на мне миллионом тонких иголок. Он не кричит. Даже не двигается. Но то, как он смотрит… Режет по-живому. Он смотрит спокойно и холодно.

— Я… не знаю, где он, — выдыхаю. Почти шепчу. И сразу понимаю, каждое слово звучит как предательство. — Правда, не знаю…

Он молчит. Его лицо — маска. Непроницаемая. Но я чувствую: он знает. Он узнал сразу. Просто ждал. Ждал, когда я сама скажу. Признаюсь, что муж меня бросил.

Антон не отводит взгляда. Мне становится страшно. Не за себя, а за то, что я в нем разрушила. Он не говорит, но в его молчании слышен крик: «Ну вот. Тот, ради кого ты все вывернула, пошла против, врала, глядя в глаза, свалил. Стоил ли он того?»*

— Мне… стыдно, — шепчу. Глаза снова наполняются слезами. — Ты сейчас скажешь, что я знала, что он использует меня. Что я всё это заслужила. И ты, наверное, будешь прав.

Антон все так же недвижим. Только губы едва заметно дергаются. Морщина между бровей становится глубже. Как будто чувствует отвращение. И боль. Я же чувствую, как мое сердце разлетается на тысячи осколков. Потому что помню — когда-то в его глазах было тепло. Была забота. Что-то настоящее. Он защищал, тянул руку, когда я падала. А я… я врала ему. Отталкивала. Потому что была замужем. Потому что глупо верила, что люблю того, кто не стоил и его тени.

— Я облажалась, — голос дрожит. — Жестоко. Не только перед тобой. Перед собой тоже. Я верила не в того человека. Жила ради того, кому было на меня плевать. А тебе... тебе врала. Смотрела в глаза и врала. А ты был рядом. Единственный, кто действительно ценил и доверял мне. Прости меня, Антон.

Слова льются сами. Потому что больше не могу носить в себе этот груз. Потому что если не скажу сейчас — просто сойду с ума.

— Я делала всё не только ради него. Мне угрожали. Мне, моему брату, маме… Я была в ловушке. Боялась, что если откроюсь тебе, нас просто уничтожат. И да, я ошибалась. Много раз. Но я думала, что спасаю семью.

Я делаю шаг вперед. Антон чуть напрягается, но остается на месте. Смотрит жестко, пронзительно.

— Сейчас понимаю: спасать надо было не ту иллюзию, в которую я цеплялась из страха. А себя. Себя настоящую. Ту, которой я была, когда только устроилась к тебе на работу. Ту, которую ты пытался спасти. Если бы я пришла к тебе раньше, если бы доверилась… Все могло бы быть иначе.

Меня трясет. От холода, от ужаса, от стыда.

— Я очень жалею. О каждом дне, когда врала тебе. О каждой секунде, когда защищала того, кто меня использовал. Я всё сделала неправильно, Антон. Абсолютно всё.

Он молчит. Опять смотрит так, будто перед ним стоит пепел. Ничтожество. Будто я уже сгорела, а он стоит над руинами и ищет хоть что-то живое.

— Мне нечем оправдаться, — говорю, вытирая слёзы. — И ты не обязан верить. Просто знай: я поняла. Слишком поздно — но поняла свою ошибку.

Тишина давит. Заставляет сердце биться чаще, мешает дышать.

А я стою перед ним. Готова принять все. Любое слово. Любую боль. Даже презрение. Потому что заслужила. Потому что знаю: все, что было по-настоящему важным, я когда-то сама оттолкнула. Сама отказалась.

— И на что ты сейчас рассчитываешь? Думаешь, отпущу тебя? Нет, Настя. Ты пройдешь все круги ада. Поймешь, что я чувствовал все то время, когда ты мне врала.

Сглатываю ком в горле, совершенно не зная, что ему ответить. Губы дрожат, руки ледяные.

— Что ты собираешься со мной делать? — спрашиваю глухо.

Карпинский усмехается. Снова оглядывает меня с ног до головы и опять морщится.

— Для начала ты приведешь себя в порядок. Не отличаешься от грязи. А вернее, ты и есть грязь.

Бьет наотмашь. Причиняет боль словами. Делает это специально.

— А потом?

— Потом поднимешься ко мне в комнату. Встанешь на колени. Дальше… Сама прекрасно знаешь, что нужно сделать.

Я качаю головой. Моргаю часто-часто, чтобы не расплакаться.

— Антон, пожалуйста… — прошу тихо.

— Радуйся, что не оставил тебя там, в подвале. И имей в виду, что если отпущу тебя… Тебя порвут на части. Нет, не мои друзья. Им на тебя плевать. Мы выкарабкаемся. Пачкать руки такой грязью, как ты, не станут. Прекрасно знаешь, о ком я говорю.

Знаю. Киваю несколько раз подряд.

— Сколько это будет длиться? Сколько ты будешь меня тут держать?

Дышать трудно. Горло сдавливает от боли. Дышать невозможно.

— Расплачиваться будешь. А потом… отпущу, когда наиграюсь. Когда надоест…

Слышу шаги. Повернувшись, вижу девушку. Молоденькая, стройная. В руках полотенце и пакет, кажется… с шампунем и мылом?

— Куда это нести? — спрашивает она, глядя на Карпинского с широкой улыбкой.

— В ванную в подвале. Проводи Настю туда, а сама поднимись ко мне. Мне нужна разрядка.

Разрядка?

По позвоночнику пробегает мороз. Ледяные, колючие мурашки покрывают все тело.

Он что, будет заниматься с ней сексом, а потом я… встану на колени и буду ублажать его дальше? Ртом?