Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 28

Просыпаюсь от тихого шелеста — не звука, а движения воздуха, как будто дверь открыли и сразу прикрыли, чтобы не разбудить. Голова уже не плывет, и впервые за долгое время в мыслях возникает простое желание встать. Да, в последние несколько дней поднимаюсь с чьей-либо помощью, но нехотя. Потому что я постоянно думаю про Карпинского, от которого ни слуху, ни духу.

Я тянусь, проверяя, слушается ли тело. И да, у меня получается.

Сколько я была без возможности пошевелиться? Сколько лежала, не в силах поднять хотя бы голову? Не знаю. Но сейчас мне гораздо лучше.

— Доброе утро, — слышу знакомый шепот. Это младшая медсестра — та, с которой мы понемногу начали разговаривать. Ей, наверное, около двадцати пяти, но взгляд у нее внимательный, взрослый. В руках поднос с водой, таблетками и электронным градусником.

Конечно всему прочему я умудрилась простудиться. Два дня подряд у меня высокая температура, о которой стало еще хуже.

— Сколько я уже здесь? — голос хриплый, но послушный. — В общем. Ты так и не сказала вчера. Мариш, не молчи, пожалуйста.

Она колеблется всего секунду, будто решает, стоит ли говорить правду. А потом оглядывается. Ее взгляд задерживается на потолке. В самом углу. Незаметно взглянув туда, замечаю камеру.

— Три недели. Сегодня ровно три, — шепчет она.

Число не укладывается в голове. Внутри — провал, дыра во времени. Я закрываю глаза. Тишина растягивается. Из глубины памяти всплывают выстрел, дорога, свет фар, крик «Антон!», а потом чужие голоса: «С ней всё в порядке… Антон всех уложил, но сам…» И снова пустота. Эти обрывки не складываются в цельную картину достаточно долгое время — как будто кто-то вырвал середину сна. Как бы не напрягалась разум, сознание — все никак.

— Я могу встать? — спрашиваю, не понимая, кого уговариваю больше — её или себя.

— Попробуем, — кивает она. — Только медленно.

Я сажусь на край кровати. Бинт тянет плечо, под ребрами до сих пор колет. Конечно, не так как раньше. Боль привычная — упрямая, но уже не рвет изнутри. Три недели назад пули нашли меня слишком легко. Тот, кто стрелял, видимо был профессионалом и знал, куда надо целиться. Под лопаткой — горячий след, между ребер — тугая память о чужом выстреле. Дышу осторожно, разбивая вдох на части, и думаю, что тело — удивительный архив: оно запоминает боль и потом учится обходить её по новым маршрутам.

Пол прохладный. Я поднимаюсь, делаю шаг, потом другой, держась за локоть Марины. Внутри словно щелкает выключатель: я снова могу ходить. Снова могу разговаривать с людьми и чувствовать.

Теперь я понимаю, где нахожусь. Эта «палата» — подвал дома Антона. Узнала не сразу: по запаху дубового пола, по скрипу лестницы, по знакомой плитке, когда однажды приоткрылась дверь. Ну и Марина недавно неосознанно сказала «Вы дома». А когда я взглянул на нее, выгнулась бровь, она начала кусать губы. Оговорилась.

Я здесь была. Неоднократно. Но эту комнату не видела никогда.

Здесь слишком тихо, как только бывает в больших домах. Не пустота — многослойная тишина: где-то шуршит вентиляция, щелкают реле. На тумбе мигает монитор с моим сердцебиением. В углу — коляска, к которой меня больше не тянет. В комнате все до стерильности чисто, но это не больница: ни шагов, ни тележек, ни чужих голосов. Только точный, выверенный порядок. В стиле Карпинского: всё нужное, ничего лишнего.

— Воды? — медсестра подает стакан. — Маленькими глотками.

Пью и ловлю ее взгляд. Хочу спросить то, что спрашиваю каждый день. Спрашиваю, заранее зная ответ:

— Он приходил?

Она опускает глаза.

— Нет. Я его не видела, Настя.

Никто ничего не говорит об Антоне. Ни «да», ни «нет», ни «скоро». Из обрывков я знаю только одно: в меня стреляли, ранили в плечо и между ребрами; я потеряла слишком много крови, долго была без сознания. Остальное — догадки и тишина.

Вторая медсестра — старшая — строга и немногословна. Говорит сухо, не смотрит в глаза, отвечает только на медицинские вопросы. Младшая же помогает — подсказывает. Как садиться, когда пить таблетки или же отдыхать. Иногда, думая, что я не замечаю, она слушает что-то в наушнике, тихо улыбается, потом снова становится серьезной. Я благодарна ей за то, что она не жалеет — просто возвращает меня к жизни. Шаг за шагом, как к задаче с четким порядком действий.

Подхожу к узкому окну под потолком. За стеклом — полоска неба и ветви деревьев. Когда дует ветер, по стене пробегают солнечные блики. Это тот же дом, где когда-то я жила на первом этаже, потом в комнате Антона. Я была там и гостьей, и пленницей, и женщиной, которую он держал рядом и отталкивал одновременно. А теперь я здесь — в белой комнате, где учусь заново: дышать, ходить, ждать.

Да, я все это проходила уже. Тогда я не получала пули в тело, но была морально разбавлена. Сейчас я ощущаю тоже самое.

Ничего не хочется. Лишь увидеть Антона. Обнять его, прижаться всем телом, почувствовать его дыхание.

— Сегодня попробуем дойти до конца коридора, — говорит медсестра. — Пять минут туда и обратно. Доктор приедет к вечеру.

— У нас доктор всегда «к вечеру», — усмехаюсь я. Голос звучит живее, чем вчера — я это прекрасно чувствую.

Она улыбается коротко:

— Такой график.

Я киваю. Это тоже своего рода терапия — делать то, что можно, не рваться туда, где нельзя. Считать шаги. Дышать. Принимать боль как знак, что я всё ещё жива.

Но каждый раз, когда я останавливаюсь, мысли возвращаются к одному: где он? Иногда кажется, что я слышу шаги над головой, различаю его интонации в гулком эхе дома. Иногда — что он стоит у двери, но там лишь тень охранника. Однажды утром, когда я проснулась, почувствовала его запах. Но потом… все потерялось. Возможно, это был просто сон.

Уговариваю себя, что он занят делами компании. Что, возможно, есть проблемы, поэтому не может прийти ко мне. Но те слова, что каждую минуту бьют по нервам, едва я просыпаюсь, меня уничтожают.

Я надеваю мягкую, пахнущую хлопком сорочку. Кто-то заботится обо мне, продумывает мелочи. Это в его стиле — контроль без присутствия.

В зеркало смотрит бледная, упрямая женщина с живыми глазами. Я узнаю себя и мысленно шепчу себе, что нужно держаться.

— Готова? — спрашивает медсестра.

— Да, — отвечаю. И понимаю: это «да» — про большее, чем просто дойти до конца коридора.

Мы выходим. Прохладный воздух пахнет чистотой и чем-то механическим. Каждые три шага я отмечаю, как реагирует плечо, как сжимается шов. В конце коридора — закрытая дверь наверх.

Возвращаюсь в комнату, пью воду, чувствуя, как с плеча сползает напряжение. Да, я выжила. Да, он исчез. И пока я не могу изменить ни то, ни другое. Но могу потерпеть. Ведь чувствую… Прекрасно знаю, что он рано или поздно вернется.

Едва открываю глаза, несколько секунд не понимаю, где нахожусь: потолок высокий, белый. Постель кажется чужой, но запах — родной. Это запах Антона.

Вот уже неделю я сплю в его кровати. Потому что только здесь могу уснуть по-настоящему. Простыни до сих пор хранят его тепло, аромат почти растворился, но всё ещё витает в воздухе — едва уловимый, как память.

С того дня, как я начала ходить, прошло почти два месяца. Тело снова слушается, раны зажили. От выстрела остались лишь два тонких шрама — один на плече, другой между ребер. Иногда я провожу по ним пальцами: кожа гладкая, но под ней все еще живет память боли.

Я чувствую себя другой. Прежняя Настя будто осталась там, в той ночи на лесной дороге. А эта — новая. Тише, взрослее, настороженнее.

В доме стоит тишина. Почти никого не осталось. Лишь где-то внизу иногда слышны шаги — это медсестра. Их раньше было две, теперь приходит только Марина. Она помогает, если что-то надо. Я безумно рада, что она есть — потому что есть с кем разговаривать. Пусть и она редко поднимается наверх. Кажется, второй этаж для нее — запретная зона, принадлежащая только Антону.

Я долго лежу, потом медленно сажусь на край кровати. За окном уже сумерки. Спускаюсь вниз. Запах еды встречает меня ещё в коридоре. Домработница замечает меня:

— Я как раз собирались подняться к вам. Вам нужно поесть. Иначе отец вас скоро ничего не останется, Настя. Пожалуйста, не отказывайтесь. На нас потом злятся…

Она ставит передо мной тарелку. Я смотрю на еду, на свои руки — они стали слишком тонкими. Я действительно сильно похудела. Аппетита нет, но я заставляю себя съесть несколько кусочков. Просто чтобы не упасть. Чтобы не чувствовать слабость.

И пока пережевываю, в голове снова возвращается одно и то же: где он? Почему нет никаких новостей? Почему дом живет так, будто хозяин просто вышел на минуту, а не исчез несколько месяцев назад?

Каждый предмет вокруг хранит его присутствие — книга на столике, часы на тумбе, куртка, перекинутая через кресло. Все, кроме него самого.

А я…. Больше не живу в его доме. Я живу в ожидании.

Лежу на кровати — книга раскрыта на середине главы, но взгляд уже давно скользит мимо строк. Буквы расплываются. Не от усталости, а от того, что мысли снова уводят к нему.

Стрелки настенных часов показывают два часа ночи. Второй час, а сон не идет. Тело устало, а разум — нет.

Я откладываю книгу, встаю. Комната окутана мягким полумраком. Подхожу к окну, чуть отодвигаю штору. Небо темное, неподвижное. И только редкие фонари бросают пятна света на двор.

Вдруг замечаю, как во двор заезжает машина. Потом еще одна. Фары гаснут почти одновременно. Я прижимаюсь ближе к стеклу. Сердце начинает колотиться так сильно, что я слышу его биение в ушах. Из машин выходят мужчины. Темные куртки, уверенные шаги.

И тут я замираю.

Среди них вижу знакомую фигуру. Высокий, уверенный, спокойный силуэт. Он выходит из машины в черных брюках и пиджаке, как будто все это — просто очередная ночь. Возвращение домой после работы. Но едва его ботинки касаются земли, он поднимает голову. Смотрит прямо на это окно. На окно.

Я не думаю. Не дышу. Не верю глазам.

— Антон… — шепчу сначала, а потом вовсе вскрикиваю: — Антон!

Я бегу. Босиком. С лестницы эхом разносится стук моих шагов. Пальцы цепляются за перила, воздух становится гуще. Сердце гремит где-то в висках.

Едва добегаю до двери, она приоткрывается сама. Антон стоит на пороге.

Настоящий… Настоящий!

Никакие слова не нужны. Я просто бросаюсь к нему. Впиваюсь руками в его плечи, прижимаюсь всем телом. Хочу убедиться, что он живой, теплый, мой. Его запах обрушивается на меня, и я вдыхаю его глубоко.

— Антон… — шепчу в его воротник, снова и снова, пока не дрожу от слез и облегчения.

Он обнимает меня крепко, молча. Так, будто мир снова стал цельным.

Господи… Можно прожить без сна, без покоя, без веры, но без него — невозможно.