Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 20

Пузатый, едва услышав слова водителя, резко вскидывает руку, словно отрезая любое дальнейшее обсуждение, и рявкает с такой яростью, что воздух в салоне становится вязким и тяжелым:

— Жми на газ! Поехали!

Водитель, не оборачиваясь, отвечает глухо, с едва заметной дрожью в голосе:

— Не могу. У них оружие. Впереди машины — мы не прорвемся. И сзади тоже — путь перекрыт. Их люди повсюду.

Эти слова падают в тишину, как свинцовые гири. Я вижу, как Пузатый бледнеет, словно кровь мгновенно отхлынула от лица. На висках выступает пот, губы сжимаются в тонкую, жёсткую линию. В его взгляде мелькает то, чего я не ожидала увидеть, — страх. Он бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд и, скрипнув зубами, произносит почти шёпотом, но так, что каждое слово режет по живому:

— Что же в тебе такого, что он так гонится за тобой и не отпускает?

От этой фразы внутри поднимается странная волна: с одной стороны, сердце замирает при мысли, что Антон всё ещё не оставил меня, с другой — по коже бегут мурашки от того, как он смотрит на меня. Я молчу, чувствуя, как напряжение сгущается.

Его губы кривятся в мерзкой усмешке. Он чуть подаётся вперёд и откровенно, грязно, с насмешкой бросает:

— Может, трахнуть тебя прямо здесь, чтобы он от тебя отстал? Интересно, после этого так и будет гнаться за тобой и никого не подпускать?

Я морщусь, отодвигаюсь в самый угол и начинаю быстро качать головой. Голос срывается, но слова звучат твёрдо:

— Только тронь меня… и он прикончит тебя на месте.

Пузатый ухмыляется шире, откидывается на спинку, лениво разводит руками.

— Я и так просто так не отделаюсь. Так, может, насолить ему напоследок?..

Он не успевает договорить. Водитель резко открывает дверцу, выходит и, подняв руки, делает несколько шагов вперёд. Сдаётся. Пузатый мгновенно разворачивается ко второму охраннику.

— Сиди на месте!

Но тот его не слушает — короткое движение, толчок дверцы, и он тоже оказывается снаружи. Теперь в салоне остаёмся только мы вдвоём.

Я тянусь к ручке, собираясь выскочить, но в этот момент дверца распахивается с силой, и чьи-то руки резко хватают меня, вытаскивают наружу. Сердце бьётся так, что гул стоит в ушах. И лишь когда я встречаюсь взглядом с тем, кто держит меня, понимаю: это человек Антона.

Меня быстро подводят к другому автомобилю.

— Садись. Это машина Карпинского.

Я, не задавая лишних вопросов, послушно забираюсь внутрь, стараясь не смотреть по сторонам. Будто любое неверное движение может всё испортить. Следом заходит широкоплечий мужчина с цепким, внимательным взглядом. Он усаживается рядом.

— Всё в порядке? Он тебя трогал? — спрашивает, повернувшись ко мне.

— Нет, — отвечаю коротко, чувствуя, как ком в горле мешает выговориться.

Он изучает моё лицо, чуть щурится, затем коротко кивает и, не сказав больше ни слова, захлопывает дверцу.

Машина плавно трогается, и я невольно поворачиваюсь к окну. Сквозь боковое стекло успеваю заметить, как вдалеке, возле других машин, кто-то резко бросается на Антона. В ту же секунду доносится глухой, тяжёлый грохот — словно что-то с силой ударилось о металл или асфальт. Сердце сжимается до боли, а ладони моментально холодеют.

— Что там происходит? — спрашиваю я, чуть привстав и глядя на водителя.

Но он молчит. Ни слова не говорит. Только сосредоточенный взгляд вперёд, и машина ускоряется, оставляя всё позади.

Дорога кажется бесконечной. Снаружи проплывают огни ночного города, но я их почти не вижу. Мысли мечутся, как птицы в клетке: жив ли Антон, что с ним, почему я здесь, а не там… Страх впивается в грудь острыми когтями, перемешиваясь с яростью — на него, на себя, на всё происходящее.

Я прижимаюсь к дверце, пытаясь хоть немного унять дрожь в руках, но внутри всё пылает от тревоги. Прокручиваю в голове последние события и ловлю себя на том, что с каждой секундой жду — вот сейчас зазвонит телефон водителя, или машина остановится, откроется дверь, и в салоне окажется Карпинский.

Но вместо него я вижу своё отражение в тёмном стекле: бледное лицо, прикушенная губа и глаза, полные паники и страха.

Мы подъезжаем к дому. Автомобиль тормозит, и я выхожу, не понимая, как ступаю по ступеням. Прохожу в дом, однако дальше гостиной не иду. Мне бы принять душ, смыть с себя прикосновения того Пузатого, лечь и забыть, что сегодня произошло. Однако вместо этого я ложусь на диван и, положив голову на подлокотник, отключаюсь.

Просыпаюсь от лёгкого шума. Открываю глаза — вижу Антона, сидящего на диване напротив. В руке бокал, на письменном столе — бутылка виски.

Сажусь и принимаюсь разглядывать его. Он, как и я, не переоделся. Так и хочется крикнуть ему в лицо, как ненавижу его за то, что заставил меня пережить, но не могу. Невидимые руки сжимают горло, не дают выдавить ни слова.

Он жив и невредим. Кажется, на данный момент это самое главное, что мне нужно.

— Не понравилось… с ним? — тихо проговаривает Карпинский.

От обиды хочется расплакаться. Но я, как всегда, сдерживаю эмоции. Кусаю щёку изнутри, чтобы не выдать, что творится внутри меня.

— За что ты меня осуждаешь, Антон? Что я тебе сделала, скажи? Что?! За что ты так со мной?

Он приподнимает бровь, глядя на меня. Крутит в руке бокал, а потом выпивает содержимое залпом.

— Тебе повторить, что ты сделала? С памятью проблемы?

— Повтори, будь добр! Что ты от меня хочешь, а? Сложно поставить меня на место и понять? Сложно просто подумать головой, а не действовать на эмоциях? — резко встав, стучу пальцем в висок. — Кто ты? Кто ты, чёрт побери? Я на тебя всего лишь работала! С одной стороны был муж — человек, с которым я прожила столько лет! С другой — ты! Кобель! Человек, который спит с каждым сотрудником, а потом выкидывает прочь, как ненужную вещь! Что я должна была сделать? Ложиться под незнакомого человека? Предать всю семью? Не думать о рисках? Что?!

— Зато тебя прекрасно предали, — усмехается он.

— Да! Но я не смогла! Ты меня за это упрекаешь? За что ты меня осуждаешь? Можешь конкретно сказать? Я была бы хорошим человеком, если бы плюнула на всех подряд и выбрала тебя? А? Отвечай!

Антон, выпив ещё один бокал виски, встаёт. Подходит ко мне и, сжав мой подбородок, заставляет поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Не нужно было мне врать. Не нужно было меня ломать. Делать куском говна перед друзьями. Самыми близкими, кто у меня есть. Но ты думала о своей шкуре и о шкуре того ублюдка, который подписал документы о расторжении брака сразу. От страха даже не стал сопротивляться. Сказал, что ему плевать на тебя и всё.

Антон бьёт наотмашь. Не щадит. И я верю ему. Мой муж, которому я доверяла и для которого делала всё, стёр меня из своей жизни одним взмахом.

— Считаешь, что отличаешься от него?

Карпинский усмехается уголками губ. Склонив голову набок, цокает языком.

— Не отличаюсь? Вообще никак?

— Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу! — чувствую, как по щекам текут слёзы. — Ненавижу за всё то, что из-за тебя переживаю! Ненавижу за то, что я наконец ощущаю то, что никогда не испытывала! Ненавижу за то, что так боюсь за тебя! Ненавижу, что не могу просто не думать! Не могу проклинать тебя! Не могу желать чего-то плохого! Не могу стереть из памяти! Ненавижу, что ты есть в моей жизни! Я тебя ненавижу, Карпинский!

Он сглатывает, прежде чем большим пальцем вытереть слёзы с моей щеки. А потом, поджав губы, прикрывает глаза.

— Выдохнул? Стало легче? И как я выглядела со стороны, когда убегала от того ублюдка, а? Тебе понравилось?

— Замолчи.

— Почему же? Мне интересно услышать! Скажи, Антон, тебе понравилось то, как он меня лапал? Целовал! Знаешь, — шмыгаю носом, — вот мне действительно понравилось с ним. Трахается он гораздо лучше! И целует тоже… лучше!

Говорю, провоцирую, а самой тошно, как представлю, как тот Пузатый мог бы меня действительно поцеловать или, не дай бог, затащить в постель. Фу.

Однако нравится видеть, как Антон бесится. На его скулах ходят желваки. Смотрит на меня с такой злостью… Ревнует. Без сомнений. Факт.

Сжимает мой подбородок крепче, причиняет боль. Но я не замолкаю:

— Что ты хотел мне доказать, а? Получилось? Молодец какой!

Он разглядывает моё лицо. А потом, выпустив, обводит рукой моё тело и прижимает к своей груди.

— Сука ты, Настя. Моя сука.