Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 21

Антон смотрит на меня. Его взгляд острый, как лезвие. В нём не только злость, но и ревность, ненависть и какая-то безумная собственническая боль. Он прожигает меня насквозь, разрывает на части одним только выражением глаз.

Я усмехаюсь. Сложив руки на груди, бросаю ему вызов:

— Что такое? Ты и правда думаешь, что если бросишь меня посреди дороги, я исчезну? Пропаду? Нет. Обязательно найдётся тот, кому я буду нужна.

Этих слов достаточно, чтобы сорвать его с места. Антон делает резкий, хищный шаг вперед. Одним движением срывает с меня платье, оставляя только белье, и отступает назад. Его взгляд цепляется за каждую черту, жадно исследует, проверяет — не оставил ли кто-то чужой на мне своих следов. В глазах бушует ярость, ревность, жажда власти. И ещё что-то, что больше смахивает на страх.

Я улыбаюсь шире. Мне нравится видеть его таким — сорванным с цепи, потерявшим контроль. Нравится ощущать, что именно я способна выбить из равновесия человека, который привык держать весь мир в кулаке.

— Ну? Ты серьёзно думаешь, что твоя выходки способна меня сломать?

Он больше не может сдерживаться. Его рука с силой вцепляется в мое плечо. И прежде чем я успеваю снова усмехнуться, Антон рывком притягивает меня к себе и впивается в мой рот.

Поцелуй яростный, безжалостный, лишающий воздуха. Я протестую, уперевшись ладонями в его грудь. Очень стараюсь оттолкнуть, хоть и внутри все пылает. Он целует так, чтобы доказать, что я принадлежу только ему. И, чёрт возьми, это у него получается прекрасно. Я отталкивала его столько времени. Убеждала себя, что он кобель. Что я буду одной из тех, кто окажется в его постели, а потом он выбросит меня как мусор. Ведь именно так он обращается с женщинами.

Но сейчас понимаю, что я могла бы точно так же привязать его к себе. Пусть он делал вид бесчувственного ублюдка, на самом деле у него есть сердце. Сердце, которое может что-то чувствовать. Ревновать, любить…

Он бесится от одной мысли, что тот пузатый мог бы меня трогать. Целовать.

Карпинский толкает меня к стене. Его руки держат так крепко, будто я могу исчезнуть, если он ослабит хватку. В каждом его движении есть жесткость, но вместе с ней чувствуется отчаяние — он пытается убедить себя, что я принадлежу только ему.

Холод стены обжигает спину, а его ладони наоборот горят. Губы оставляют горячие следы на лице, шее, груди. Я одновременно чувствую себя игрушкой в руках хищника и женщиной, из-за которой он теряет самообладание. Это противоречие кружит голову, лишает дыхания.

Он разворачивает меня и одним движением руки стягивает белье. о

Обнажает. Я закрываю глаза, потому что внутри слишком многое переплетается: стыд, желание, страх и странная гордость от того, что именно я способна довести его до безумия. Его дыхание хриплое, сорванное, с оттенком рычания. Он ревнует, и каждый его жёсткий поцелуй — это клеймо «моя».

Спустил брюки, резким движением входит в меня. Из груди вырывается стон — не только от боли, но и от осознания, что сопротивляться бессмысленно. Я не могу и не хочу. Ненависть растворяется, уступая место огню, который разрастается внутри. Я впиваюсь пальцами за холодную стену, но в действительности держусь за Антона — за его силу, за ярость, за ту потребность, которая делает его слабым и опасным одновременно.

«Ты должна ненавидеть его. Оттолкни, останови. Он же так подло с тобой поступил!» — твердит разум. Но тело предает меня, откликаясь на каждое движение Карпинского. С каждой вспышкой удовольствия я всё глубже тону в этой зависимости.

Мне стыдно перед собой, перед прошлым, перед всем, что я когда-то называла правильным.

Именно сейчас я живее, чем когда-либо. Раньше я не жила, а существовала. Боялась сделать лишний, неправильный шаг, но несмотря на это делала. Потому что выбора не было.

И сейчас во мне вспыхивает свет. Слишком яркий, слишком сильный, чтобы я могла его игнорировать.

Ненавижу Карпинского за то, что он ломает меня. И ненавижу себя за то, что позволяю ему это делать.

Не знаю, сколько длится это безумие. В какой-то миг нахожу себя в ванной вместе с Антоном. Никогда не видела его таким обезумевшим. Никогда ранее он не показывал, насколько сильно хочет меня.

Вырубаюсь сразу, едва голова касается подушки. Я ужасно устала за этот день. И морально, и физически.

Просыпаюсь от тишины и странного ощущения чужого пространства. Первое мгновение не могу понять, где нахожусь, но стоит приподняться на локтях, как реальность возвращается. Комната Антона. Огромная кровать, строгий интерьер, запах его парфюма — всё чужое и в то же время уже до боли знакомое.

Память упрямо выскальзывает из рук, но постепенно возвращается — обрывки картинок складываются в ясную картину: ресторан, мерзкие прикосновения пузатого, страх, паника… а потом Антон, его руки, его ревность, его ярость, и то, чем всё завершилось. Лишь когда в голове всплывает этот последний фрагмент, как мы занимались сексом у стены, а потом продолжали в ванной — щеки начинают гореть. Дыхание сбивается, а сердце бьется так, будто я снова переживаю каждую секунду.

Я ошарашена тем, что всё обернулось именно так. Ведь это могло закончиться куда хуже — унижением, болью. Я могла бы остаться с тем мерзким ублюдком, но Карпинский вернул меня к себе…

Да, все вышло иначе, хоть и я прокручивала в голове самые ужасные кадры. Я до сих пор не понимаю, что сильнее ощущаю: ненависть или облегчение.

Рядом пусто. Машинально поворачиваю голову, убеждаюсь, что Антона нет. В груди поднимается глухая тяжесть. Настенные часы показывают, что уже полдень. Я всё ещё в его постели, волосы влажные — после душа Антон на руках принес меня и уложил на кровать. Я уснула сразу же.

Вздохнув, собираю волосы в высокий хвост, стараясь хоть немного привести себя в порядок. Беру с кресла рубашку Карпинского, надеваю на голое тело. Ткань прохладная, но сразу наполняется теплом, а запах Антона обволакивает, пронзает и сбивает дыхание. Я замираю, вдыхаю глубже. В этом аромате слишком много всего — мужская сила, власть, резкость и нечто такое, что путает мысли.

Босыми ногами подхожу к окну. Двор почти готов: рабочие заканчивают бассейн, несколько человек уже устанавливают забор. Всё вокруг упорядочено, продумано — как и сам Карпинский.

Некоторое время я просто стою и наблюдаю, стараясь собрать себя в кучу, унять дрожь и упорядочить мысли. Как мне вести себя с ним? Хочется наброситься с обвинениями, прокричал ему в лицо, что он подонок, раз заставил меня пережить то, как меня лапал тот свинья. Но… Я не буду показывать, как меня это задело. Думаю, он сам все прекрасно понимает.

Наконец разворачиваюсь и выхожу в коридор. Ступаю осторожно, боясь нарушить тишину. Но едва дохожу до лестницы, слышу его голос. Антон где-то внизу, говорит по телефону.

— Это только мое дело. Сам решу, как быть.

Его тон низкий, твердый, уверенный. С той властной холодностью, от которой по спине пробегают мурашки. Я замираю на ступени, прислушиваюсь. Каждое слово врезается в воздух, и каждое напоминание возвращает меня к истине — к тому, кто он есть и в каком мире я оказалась.

— Она моя. Я. Сам. Решу.

— Она тебя уничтожит. Ты хоть понимаешь, что те люди могли бы убить тебя? Хоть понимаешь, в какую игру ввязался? Сука! Хватит играть, Карпинский. Это тебе не игрушки! На кону твоя жизнь. Отпусти ее!

Этот голос… слишком знакомый. Я работала в компании вместе с Антоном несколько лет. Знаю почти каждого, с кем он дружит или же имеет хорошие отношения. Мне кажется он разговаривает с Михаилом.

Они меня ненавидят. Что Михаил, что Виктор. Второму я жизнь разрушила. Да, была вынуждена. Выбора не было…

Да и правы. Кто же будет слушать человека, из-за которого лишился любимого? Никто. Я бы тоже не стала. Ненавидела бы всем сердцем и душой. Поэтому прекрасно их понимаю.

И просьба отпустить меня — лишь доказывает то, насколько ценна для них жизнь Антона. Они настоящие друзья…

— Мих, ты обо мне не думай. Давно не ребенок. Как-нибудь справлюсь.

— Да, блядь, справится он. Ага. Какой ценой? Что ты хочешь доказать? И главное кому? Себе или ей? Антон! Последний раз говорю. Отступает, пока не поздно.

— Я ее не отпущу, Загорский. Вбей это себе в голову. Виктору тоже передай. Не волнуйтесь обо мне. Всего хорошего.