Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 6

Выхожу из комнаты Карпинского, не чувствуя ног. Захлопываю дверь с такой силой, что по пальцам отдает, и только эта боль удерживает меня от того, чтобы не разрыдаться прямо здесь, у него за спиной. Я не ухожу. Не получается. Становлюсь спиной к стене, опускаясь по ней и прикрываю глаза. Дышу. Просто дышу. Медленно и глубоко. Вдох, выдох…

Челюсти стиснуты так, что ноют зубы. Грудь сдавлена, внутри пусто и жарко одновременно. Я бессильна. Сломана. Унижена. Он сделал это нарочно. Чтобы раздавить. Чтобы я почувствовала то же самое, что он чувствует достаточно долгое время.

Я не рыдаю. Слезы застряли где-то в горле, и даже они не хотят выходить. Я просто сижу и слушаю.

Сначала тишина. Потом тихий женский смешок. Хриплый и затянутый. И за ним стон. Вязкий, плотный, липкий. Противный. Как из дешевого порно. И следом ритмичные звуки. Громкие, отчетливые шлепки. Их слишком легко узнать, слишком трудно не понять.

Я слышу все. Как она стонет, кричит, захлебывается в этом акте демонстрации. Будто делает это для меня. Для того, чтобы я слышала. А Карпинский... он молчит. Ни одного звука от него. Ни тяжелого дыхания, ни слов, ни стона. Только ее голос…

Я не выдерживаю. Поднимаюсь, пошатываясь, и иду вниз. Лестница будто ведет меня вглубь самой себя, в мой собственный мрак. Я открываю дверь своей комнаты в подвале, захлопываю ее и бросаюсь на кровать.

«Если бы…»

Слово крутится в голове, как нож в мясорубке.

Если бы я тогда все рассказала Антону. Если бы доверилась. Если бы не цеплялась за своего мужа, как дура.

— Ты же знала, Настя, — шепчу сама себе. — Ты знала, что он тебя не любит. Ты знала, что он использует тебя. И все равно оставалась. Почему?

Я переворачиваюсь на бок, поджав колени, и утыкаюсь в прохладную наволочку.

— А Антон… — выдыхаю. — Он же не раз заступался за тебя. Перед всеми. Он рисковал. Он вытаскивал тебя. Он… он же чувствовал что-то.

Я сжимаю кулаки.

— Дура. Слепая, жалкая идиотка. Ты сама все испортила. Ты предала того, кто тебя действительно ценил. Кто боролся за тебя. А ты цеплялась за ублюдка. За человека, которому было на тебя наплевать.

Я сажусь, держась за голову. Внутри все разваливается.

— Я всё разрушила…

Шепот становится криком.

— Я! Своими руками! Все!

Бью кулаком по кровати, но это ничего не меняет. Ничего, что стоит перед глазами, что набатом стучит в висках — не исчезает. Ни его убивающий, ненавидящий взгляд. Ни его боль. Ни это унижение... Ни ее голоса на верхнем этаже.

Да, знаю, у меня не было выхода. Меня держали на коротком поводке, шантажировали. Я боялась. За родных, за мужа. За саму себя… Я боялась за малыша под сердцем, которого потеряла тоже из-за мужчины… Держалась за него как за спасительный круг. Думала, если мы сделаем все, что от нас хотят, нас отпустят. Ведь он заверял меня, что все так и будет…

Но в итоге он бросил меня в ад, а сам сбежал.

Сбежал, мать его!

Если бы не моя мама, если бы не брат… Клянусь, сидела бы в четырех стенах этой комнаты и даже не высовывались бы. Ни слова не говорила бы Антону, не попадалась бы ему на глаза. Я бы смирилась… Осталась бы тут навсегда. Молча, без претензий. Потому что заслужила такого обращения к себе.

Но мне есть о ком думать, черт побери!

Время размывается, становится вязким. Проходит, наверное, больше двух часов. Я лежу, не шевелясь, просто смотрю в потолок. Глаза сухие, тело — вялое.

Дверь открывается в момент, когда я, кажется, вырубаюсь. Я вскакиваю, будто из транса. На пороге стоит одна из домработниц. Та, что всегда молчит. Работает, не обращая на меня внимания. Не отвечает, когда я пытаюсь с ней заговорить, дабы не сойти с ума.

Она не смотрит на меня. Просто подходит и кидает на кровать старый кнопочный телефон.

— Босс сказал две минуты, — говорит коротко.

Я моргаю, не понимая, о чем идет речь.

— Что?..

— Две. Минуты. Связь с матерью. Узнай интересующую тебя информацию, и иди к нему. Он ждет.

Я киваю, но не беру трубку. Смотрю на женщину. Она не уходит.

— Вы... Будете здесь ждать?

Она делает шаг назад, но не выходит.

— Меня попросили стоять рядом. Не тяни. Я засеку время. Не порть мне жизнь, ясно? Мне эта работа нужна, как воздух

Я вздрагиваю от ее тона.

Женщина спокойно кивает, но не уходит. Я спрашиваю взглядом, можно ли уйти. Она качает головой:

— Босс всех поругает, если ты так и будешь пялиться на меня. Время идет.

Я молча хватаю телефон. Пальцы дрожат. Сердце колотится так, что кажется, его слышат даже стены. Успею ли? Две минуты — это почти ничего…

Сейчас мне нужен лишь голос мамы. Слова о том, что с ней все хорошо.

Я нажимаю кнопку вызова.

Женщина опускается рядом, смотрит на телефон, готовая засекать время. В горле стоит колючий ком.

Набираю номер, прижимая мобильный к уху

— Пожалуйста, — шепчу.

Если бы я могла все переиграть… я бы сделала все иначе. Ради нее. Ради себя. Может, еще не все потеряно…

— Да, алло, — раздается усталый голос мамы.

— Мамуль, — из глаз текут слезы. — Мамочка, ты как? С тобой все в порядке?

— Ты… — слышу выдох, а потом жесткое: — Не звони мне больше, слышишь? Все из-за тебя! Из-за тебя, глупой! Дура! Больше не смей мне звонить! Никогда!

Короткие гудки уничтожает во мне всю надежду на то, что с ней все в порядке. Не то, что две минуты, всего двадцать секунд хватило на то, чтобы понять: я не нужна абсолютно никому!

Бросаю телефон к женщине, ложусь на кровать.

— Босс ждет тебя, — напоминает она.

Молча забирает телефон и выходит. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Зарываюсь лицом в подушку. Что-то внутри ломается окончательно. Я не плачу — слез уже нет, осталась только серая, вязкая пустота. Я постепенно растворяюсь.

Антон ждёт меня. Не хочу усложнять и без того хреновую ситуацию. Знаю, что не появиться — значит сделать только хуже. Мне страшно. Безумно страшно. У меня сейчас не никого. Есть только Карпинский, до которого есть надежда достучаться. Я не могу потерять его тоже.

Я очень хочу спрятаться, сжаться в комок, исчезнуть. Но делаю все наоборот — заставляю себя встать.

Тело ватное. Шагаю в ванную, включаю холодную воду, умываю лицо. Пальцы дрожат. Кожа будто чужая. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Глаза опухшие, покрасневшие, взгляд потухший.

Но я беру себя в руки. Проглатываю ком в горле, втягиваю воздух, выпрямляюсь. Щеки еще мокрые, но я поднимаюсь наверх.

Каждая ступень отдается в груди гулким эхом. Сердце стучит слишком громко. И вот я на втором этаже, у его комнаты, дверь которой я открываю. Делаю шаг внутрь и замираю.

Карпинский стоит у окна, спиной ко мне.

На нем темные спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Влажные волосы растрепаны, по широкой спине скатываются капли воды. Широкие плечи, узкая талия, мускулы под кожей играют с каждым движением. На спине татуировки — какие-то звери, символы, острые линии.

Он медленно поворачивает голову, и я ловлю его взгляд. Бровь слегка приподнимается — вопросительно, а на губах усмешка.

Я не двигаюсь. Только говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Ты меня звал?

Он разворачивается ко мне полностью. Торс блестит от влаги, дыхание ровное. На лице — спокойствие, от которого становится не по себе. Ни тени мягкости.

— Да, звал, — говорит он негромко, но его голос отзывается внутри вибрацией. — Ты не хочешь отблагодарить меня за то, что я для тебя сделал?

— А тебе в кайф унижать меня, Антон? Сколько это будет длиться? Не легче убить? И избавиться раз и навсегда…

— Нет, это будет слишком легко…

— Тогда, — развожу руками. — Что мне сделать? Снова встать на колени? Окей.

— Это тоже слишком легко. Разденься, Настя. Хочу понять, что в тебе такого, чего нет в других… И почему я не могу выкинуть тебя из головы. Ты меня за*бала, — последнее он цедит сквозь стиснутые зубы.