Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 30

Просыпаюсь, когда за окном уже светло. Но, посмотрев на настенные часы, понимаю, что еще слишком рано. Сначала чувствую некую пустоту. А потом воспоминания о том, что было вчера, врываются в память. Как кинопленка, запущенная на ускоренной перемотке: дверь, поцелуи, дыхание, его руки, тяжесть тела, его запах.

Грудь сжимает от нахлынувшего тепла. От почти физической осязаемости воспоминаний.

Резко сажусь на кровати. Простыни спутаны. Воздух пропитан его запахом.

Поворачиваюсь, но рядом не нахожу Карпинского.

Половина кровати, где он лежал, уже остыла.

На долю секунды меня пронзает ужас: а вдруг это был сон? Очередная ловушка сознания, которое все еще не научилось верить в то, что он вернулся.

Прижимаю ладони к лицу.

Я же чувствую, как внизу живота и между бёдрами до сих ноет, даже пульсирует. Это не сон. Уверена. Но и страх, что Антон может исчезнуть так же мгновенно, как появился, не отпускает.

Поворачиваюсь к креслу.

Вижу на спинке его рубашку. Мятая, еще теплая, с мягкими заломами от рук. Подхватываю ее, прижимаю к себе и вдыхаю запах.

Табак, кожа, терпкий аромат парфюма — всё то, что невозможно перепутать.

Нет. Это однозначно не сон.

Ткань холодеет в пальцах. На подушке — вмятина, где лежала его голова. Я улыбаюсь.

Он проснулся недавно. И, наверное, пошел вниз.

На мне все еще следы прошедшей ночи — спутанные волосы, слабость в теле, легкая ломота, похожая на послевкусие счастья.

Натягиваю на себя его длинную, свободную мне рубашку. С запахом, который будто окутывает изнутри. На мгновение становится легче дышать.

Спускаюсь по лестнице босиком. Холод паркета пробирает до костей. Дом тих. Где-то внизу доносится слабый шорох — может, медсестра, но звук неразличим.

Захожу в гостиную.

Антон стоит у окна. Спиной ко мне. Руки в карманах, осанка напряженная, плечи застыли. Он смотрит вдаль, в рассветную дымку. Свет мягко ложится на него, почти небрежно — так, что его силуэт кажется вырезанным из воздуха.

Просто стою и наблюдаю. Всё во мне сжимается от этой простой картины — он живой, настоящий, рядом. Но почему-то внутри холод.

Мой взгляд невольно скользит к письменному столу.

На нём разложенные бумаги, конверты, паспорт, банковские карточки, пачка наличных.

Не хаос, не беспорядок — всё разложено аккуратно, как перед дорогой.

Сердце делает лишний удар.

Гул в ушах.

В голове мгновенно вспыхивает его вчерашний шепот — тихий, будто сквозь сон, но теперь отчетливый, как удар током:

«Тебе надо уехать, Настя. Как можно дальше. Иначе тебе не жить…»

И вот оно, холодное прозрение. Это не внезапная прихоть. Это — подготовка. Четкий, выверенный план, а не порыв. Такие вещи не делаются за пять минут. Это результат долгих размышлений, возможно, бессонных ночей. Он не спрашивает, он информирует. Меня ставят перед фактом, как ребенка.

Смотрю на его ровную, неподвижную, как гранит спину. И понимаю, что за этим спокойствием скрыта буря.

Воздух становится густым. Тревога поднимается изнутри, разливается холодом по телу.

Только вчера я верила, что кошмар позади.

А теперь чувствую — возможно, он только начинается.

— Антон… — хриплю.

Плохое предчувствие режет грудную клетку. Мне трудно дышать. Ноги будто приросли к полу — Хочу сделать шаг к нему, но не могу.

Он не сразу, но поворачивается. Смотрит на меня исподлобья. Я сглатываю внезапно появившийся в горле ком. Начинаю дрожать.

— Что это значит?

Слова даются с трудом. Антон, который выглядит слишком устало и вымученно, не сводит с меня глаз.

— Вечером ту улетаешь, Настя. В другой город.

— Что? Зачем? Почему? Я… Никуда не уеду. Слышишь? Никуда!

— Ближе к полночи. Улетишь вместе с Мариной, — Карпинский меня будто вовсе не слышит. — Так будет безопаснее…

— Для кого? Мне тут нормально! И я готова ждать тебя столько, сколько понадобится! Пожалуйста, не делай этого… я не хочу уходить! Антон!

Подхожу к нему на онемение ногах. Смотрю снизу вверх. Сглатываю раз за разом, потому что колючий ком в горле не даёт ни дышать, ни говорить.

— Так надо.

— Кому надо? — вскрикиваю зло. — Кому? Мне это не нужно, слышишь?! Нет нужно! Я не хочу уходить! Не хочу быть вдали от тебя.

— Настя, хватит, — рявкает, когда видит, что я начинаю плакать. — Хватит!

— Тебе хватит за меня решать! Полгода ч в этом доме! Столько месяцев! Ты хоть понимаешь, как я ждала тебя? Ты хоть знаешь, как сильно люблю тебя?! Я столько времени молилась, чтобы ты вернулся! Живой и невидимый! Я бы отдала все, лишь бы с тобой ничего не случилось… а ты… Просто берешь и выгоняешь меня. Снова! Сколько можно?!

И здесь, сквозь пелену обиды и ярости, пробивается холодная, рациональная мысль. Он не просто так говорит о безопасности. Он не бросает слова на ветер. Если он, человек, привыкший к риску и опасности, говорит «безопаснее» — значит, угроза реальна и серьезна. И она направлена на меня. Мой страх потерять его затмевает простую истину: он пытается меня спасти. Но почему ценой нашего «мы»?

— Потому что не хочу тебя терять! — отрезает так, что я вздрагиваю. — Ясно?! Я, блядь, подыхал, когда видел тебя в том состоянии…

Антон отворачивается. А я падаю на колени, готовая умолять.

Я не смогу без него. Не смогу.

— Услышь меня… Если не хочешь терять, почему отправляешь? Прячь тут. В этом доме. Я всю жизнь готова быть в одной комнате, лишь бы ты ночью возвращался ко мне. Я готова не выходить из этого дома. Я готова на все…

«Я готова на все», — говорю я, и это звучит как отчаянный лепет. Но что такое «все» в его мире? Готова ли я стать его уязвимым местом, мишенью, которую приставят к его виску? Готова ли я, что из-за моей любви его убьют? Может, его решение — это не жестокость, а последняя доступная ему форма защиты? Жестокий расчет вместо сентиментальности, которая может нас обоих погубить.

Резко развернувшись, Антон хватает меня за подмышки и заставляет встать.

— Хватит уже ныть. Ты и мужа любила своего. Все для него делала. Что в итоге? Из-за него столько проблем, что хрен выкрутишься. Не люби, ладно? Твоя любовь… Проклятая!

— Что? — не слышу свой голос.

— Больше эта тема не обсуждается! Марина собирает вещи. И ты собирай. Ночью ваш самолет вылетает. Вас отвезут в нужное место. Наша страница закрыта, Настя. У тебя новый паспорт. Новая фамилия. У тебя будет новая жизнь, деньги, работа. У тебя будет все…

— Но тебя не будет… — перебиваю.

— Меня не будет. Но ты выживешь и без меня.

— За что ты так со мной? За что, Антон?

— За твою… проклятую любовь. Не люби меня. Заметь монстра во мне. Не люби. Потому что я тебя никогда не любил.

И вот финальный, отчаянный удар, призванный добить, сломать, оттолкнуть. Но я вдруг вижу то, чего не видела раньше: боль в его глазах, когда он это говорит. Это не правда. Это стена, которую он возводит между нами, чтобы я ушла и выжила. Он пытается превратить наше прощание в ненависть, потому что пережить ненависть легче, чем пережить любовь. Он готов стать монстром в моих глазах, лишь бы я спаслась. И в этом — его последняя, самая страшная и самая жестокая жертва.

— Моя любовь… Проклятая? — слезы текут по щекам ручьем. — Антон, ты же любишь…

— Глупая. Ты никогда не поумнеешь. Во второй раз ты наступила на одни и те же грабли. Тебя использовали и все, — говорит он таким тоном, что между ребер ноет. — Я. Тебя. Никогда не любил. Ты просто… совесть у меня проснулась после того, как ты мне жизнь в ту ночь спасла. Больше не мог с тобой так поступить. Поэтому отпускаю. Проваливай как можно дальше. Чтобы больше никогда… Наши пути никогда не встречались!

Он уходит. Захлопывает за собой дверь. А я не верю своим ушам и глазам. Лишь когда вечером приходит Марина, заплакала и вымученная, понимаю, что это правда. Она сама собирает мои вещи. Кладет деньги и паспорт в мою сумку. А ночью нас увозят в место, где нет ни единой души. Лишь я с Мариной и двое мужчин, что заставляют нас сесть в самолёт.

Я плачу. Потому что Антона нет. Он не приезжает. Я, хоть и сопротивляюсь. Бьюсь из стороны в сторону, ору, что никуда не уеду… Мне затыкают рот.

Это конец. Наш конец с Антоном.

Он, даже если любил… Я сомневаюсь в его любви. Любящий не отпускает. Любящий так не поступает.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ НА ЭТОЙ НОТЕ ЗАВЕРШАЕТСЯ.