Бесчувственный. Не обещал быть верным

Глава 27

Свет режет глаза как лезвие. Я едва успеваю прищуриться и снова проваливаюсь в темноту.

Попытка открыть веки дается с усилием, как будто ресницы склеены. Белое сияние сверху ослепляет. Звенит в ушах. Ощущение, словно кто-то выстрелил совсем рядом. Тело не слушается. Пальцы не мои, а руки как чужие. Ни одна мышца не откликается. Я пытаюсь пошевелиться, но не могу.

Паника поднимается изнутри, как прилив. Горло сжимается, дыхание сбивается. Единственное, что вырывается с пересохших губ — слабый шепот:

— Антон…

Имя соскальзывает почти беззвучно, но именно оно возвращает меня к реальности. Воспоминания всплывают рывками, обрываются, как разорванная кинопленка. Дорога… свет фар… черный силуэт с оружием… крик… и грохот.

Дальше — пустота.

Я снова пытаюсь вдохнуть. Воздух жжет легкие. Голова кружится, перед глазами расплываются световые пятна.

Где я? Что происходит? Почему ничего не чувствую?..

Постепенно возвращаются звуки. Сначала глухой гул, похожий на далекое эхо. Потом — голоса. Приглушенные, как сквозь толщу воды.

— …с ней всё в порядке…

— …Антон всех уложил, но сам…

И тишина. Весь мир замер, не решаясь продолжить.

Я вздрагиваю. Холод пробирает до костей. Мысли путаются, но я хватаюсь за единственную фразу, застывшую в памяти:

«Антон всех уложил, но сам…»

Что значит — «сам»? Что с ним? Жив ли он?

В груди пустота. Где раньше была боль — теперь настоящий, обжигающий страх.

Я должна понять, где он. Что случилось.

Мозг будто отказывается слушаться, но я цепляюсь за сознание. Свет, звон, голоса — всё тонет, остаётся только его имя.

— Антон… — выдыхаю почти без звука.

Не чувствую боли, но знаю — она рядом. Стоит ей проснуться, и она захлестнет меня целиком. Но я не боюсь.

Я боюсь лишь одного — что, когда смогу открыть глаза окончательно, его рядом не будет.

И весь этот ослепительный белый свет, звон в ушах, тяжесть в теле сливаются в одну отчаянную мысль:

«только бы он был жив…»

Когда открываю глаза снова — вокруг все по-другому. Мягкий, рассеянный свет. Силуэт рядом. Я вижу очертания фигуры, но не понимаю, кто это. Только спустя мгновение различаю женщину в белом халате. Медсестра? Рядом мужчина — явно врач. Они о чём-то переговариваются, но слова до меня не доходят.

Я напрягаю слух — тишина. Только легкий гул приборов. Женщина что-то набирает в шприц, подходит к капельнице и вводит препарат. Мир тут же плывет, и я снова проваливаюсь.

Очередное пробуждение. Тишина. За окном — ночь. Темнота плотная, как бархат. В комнате никого. Только ровный писк аппаратуры и тихое капанье из системы.

Я медленно оглядываюсь. Белые стены, тумбочка, капельница, постель. Все похоже на больницу, но нет. Здесь слишком уютно, слишком «по-домашнему». На стене картины, вместо лампы — торшер. Это не палата. Это комната. Может, чья-то дача? Или частная клиника?

— Есть тут кто-нибудь?.. — мой голос звучит едва слышно, больше как выдох. — Пожалуйста…

Никто не отвечает.

Во рту пересохло. Хочется воды. Но сильнее жажды — другое чувство. Страх. Не за себя. За него.

— Антон… где ты?.. — шепчу, глядя в потолок.

Слёзы предательски скатываются по вискам. Я жива. Но жив ли он?

Каждая секунда в этой тишине превращается в пытку.

Я не знаю, сколько проходит времени — минуты или часы. Густая, как вязкий туман тишина… и кажется, что сама реальность застряла где-то между сном и явью. Я уже почти перестаю верить, что сюда кто-то придет, когда дверь тихо приоткрывается.

В комнату заходит женщина. Та же медсестра, что была раньше. В руках у неё стакан воды.

— Попейте, — произносит она спокойно, без интонации. Выполняет инструкцию.

Я благодарно тянусь к стакану. Пальцы дрожат, глоток воды обжигает пересохшее горло. И вместе с облегчением во мне поднимается паника.

— Что со мной произошло? — хриплю. — Где я?

Медсестра не отвечает. Просто проверяет капельницу, отмечает что-то в блокноте. Делает вид, что не слышит.

— Вы меня слышите? — голос становится громче. — Я спрашиваю: что со мной случилось?!

Тишина. Снова единственное, что доносится до моего слуха — писк приборов.

— Где Антон?! — почти кричу. — Что с ним?!

В груди всё сжимается, воздух вырывается рывками. Вспышки воспоминаний мелькают перед глазами: дорога, свет фар, выстрел, боль…

— Пожалуйста! — голос срывается. — Скажите хоть что-нибудь! Я должна знать!

Медсестра поднимает на меня спокойные, пустые глаза. Смотрит как на обезумевшую. Никакой реакции.

— Вам нужно отдохнуть, — тихо произносит она. — Не думайте сейчас ни о чем лишнем.

— Как это — не думайте?! — я не выдерживаю. — Где он?! Что с ним?! Что со мной?! Вы хоть человек? Чувства есть?! Ответьте мне!

Она лишь качает головой. Без слов. В её лице нет ни жалости, ни раздражения — только отрешенность. Ей что, запрещено говорить. Подходит к капельнице, набирает что-то в шприц и, не глядя на меня, вводит препарат в систему.

— Все хорошо, — шепчет. — Вам нужно поспать.

— Нет… не надо… — успеваю пробормотать, но веки тяжелеют. Голова наполняется свинцом. Звуки растягиваются, исчезают.

Мир снова уходит из-под ног, растворяясь в серой тишине. Последнее, что я ощущаю, — отчаянная мысль: «а вдруг Антона больше нет?..»

И тьма снова поглощает все пространство.

Я не знаю, сколько проходит времени. Не знаю, как долго тут остаюсь. День? Неделя? Месяц?!

Свет расплывается белым пятном и обжигает сетчатку. В висках глухо звенит, как если кто-то проводит вилкой по стеклу. Постепенно в поле зрения проступают два темных силуэта у двери: высокие, неподвижные, оба, кажется, в черных костюмах. Лица — размытые маски: контуры то расползаются, то собираются обратно. Я не могу сфокусировать взгляд достаточно долго, чтобы уловить хоть одно выражение, хоть намек на эмоцию.

Прислушиваюсь. Вместо слов слышу ровный низкий гул. Голоса доходят как через толстое стекло. Иногда он прерывается резкими всплесками — угадывается вопрос, приказ, но смысла не разобрать. Внутри закипает раздражение: слух вроде бы есть, а смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. Я тянусь за ним, но снова хватаю пустоту.

Пробую пошевелиться. Собираю волю в кулак, однако тело не откликается. Дыхание неглубокое и рваное. В горле пересохло, язык шероховат, — в горло будто песка насыпали. Пытаюсь ухватить край простыни — ничего. Команда от мозга не доходит до мышц. Где-то рядом настойчиво бипает прибор. Этот мерный звук, как метроном, жестоко подтверждает: я в сознании, но тело мне больше не принадлежит.

Медленно обшариваю взглядом пространство. Который раз! Приглушенный свет, ровные стены, стерильный запах — антисептик, металл, едва уловимая горечь лекарств. Всё слишком чисто. Опять я думаю, что похоже на палату, но не на больницу: слишком тихо, никаких шагов, голосов, звонков. Скорее — обустроенная комната в чьём-то доме, вычищенная до безупречности, проверенная на отсутствие лишних звуков. Слева чувствуется прохлада — должно быть, окно, но шторы плотно сомкнуты. Неясно даже, день сейчас или ночь.

Силуэты не двигаются. Один держит руки у груди, другой стоит полубоком, контролируя дверь и углы комнаты. Я пытаюсь понять, кто они: охрана или надсмотрщики? Если свои — почему молчат? Если чужие — почему я всё ещё жива и подключена к капельнице?

Как хрупкие осколки осторожно собираю мысли. Последнее, что вспоминаю: дорога, фары, выстрел, отчаянное «Антон!», а затем — тьма. Потом обрывки голосов, всплывающие из небытия: «С ней всё в порядке…», «Антон всех уложил, но сам…» — и провал.

Боже!! Больше ничего не помню! В голове пусто! Те слова, что всплывают в памяти, не соединяются в смысл. Висят отдельными осколками. И каждое из них то тянет к надежде, то рвет ее на части.

Пробую вдохнуть глубже — удается, но возвращается слабость. Легкая тошнота и густая сонливость. Взгляд падает на капельницу — прозрачная жидкость упрямо капает в вену. С каждой каплей меня мягко тянет вниз. Я отчаянно пытаюсь удержаться в сознании, но веки тяжелеют, мозг уходит в вязкий туман.

Мужчины переглядываются. Один чуть кивает другому, и тот отвечает тем же коротким движением. Без слов. Без объяснений. Только их присутствие и мое бессилие — два против одного, даже без оружия.

Если это убежище Антона — почему здесь так тихо? Почему никто не говорит, что я в безопасности? Почему я до сих пор в полусне, почему его нет рядом? Если это враги — всё становится логичным: держат в дреме, лишают слуха, не дают телу восстановиться.

Простая и ледяная мысль пронзает меня до дрожи:

А вдруг это те самые люди?

А вдруг меня действительно выкрали, подключили к капельнице и теперь не дают очнуться — чтобы я не узнала, где нахожусь и что случилось с ним?

Или… Какие у них планы? Что от меня хотят? Сколько еще будут держать тут?

Антон… Где же ты? Дай мне о себе знать…

Пожалуйста…