Царь зверей не лев

"Золотая" фотография

— Пожалуйста, господин...

Отсутствующим взглядом я смотрел на поднос с бокалами виски, который официант с профессиональной ловкостью держал перед собой. Но я этого ничего не замечал — перед моими глазами стояло заговорщическое лицо Генри Девера, австрийского предпринимателя, которого я около месяца назад встретил в Праге. Генри сказал мне тогда: "Я только что вернулся из Африки; в Найроби я узнал некоторые неприятные вещи, которые, вероятно, вас заинтересуют..."

— Виски, господин... — повторил официант.

Но призрачное лицо австрийца все не исчезало.

"Плохи ваши дела, Джо, — продолжал тогда Генри Девер. — Даже очень плохи. Я располагаю информацией из самых высокопоставленных кругов в Кении. Вы не получите лицензий для своей экспедиции".

— Пожалуйста, господин, — снова произнес официант, многозначительно взглянув на меня. — Простите мою бестактность, но глоток виски сегодня вам будет кстати.

— Почему? — спросил я, правда, вопрос этот относился скорее к Генри.

"Почему — известно только им, — отвечал австриец. — Их позиция проста: не давать вам лицензий ни на одно животное. Все они уже розданы кому-то еще".

— Сегодня вам это будет кстати, — снова напомнил официант.

"Мне жаль вас, Джо, — продолжал Генри в моих воспоминаниях. — Я искренне сочувствую вам и понимаю. Это очень неприятно".

С этими словами призрачное лицо Генри растворилось, и я снова вернулся в реальный мир. Гипнотизирующий взгляд официанта пробился к моему сознанию, и его слова начали обретать смысл.

— Если вы не хотите виски, я бы рекомендовал вам грузинский коньяк розлива 19...

— Так вы думаете, сегодня мне стоит выпить? — прервал я его. — Кстати, вы не ошиблись.

— С вашего позволения, я принесу коньяк.

— Благодарю.

Официант исчез, но спустя несколько секунд снова был рядом.

Мне стало любопытно.

— Разве у меня на лице написано, что сегодня мне хочется выпить? — поинтересовался я.

— Да нет, — смущенно улыбнулся он. — Но...

— Что но?

— Я знаю, что сегодня вам предстоит трудный день.

Этот диалог происходил в чехословацком посольстве в Найроби. Было девятое мая, и в полдень должен был состояться торжественный прием, на который был приглашен и я.

— Да, вы правы, — задумчиво произнес я. — Сегодня у меня тяжелый день. Даже слишком...

После того, как Маррей сообщил мне, что мы не располагаем ни одной лицензией, мы попытались получить их по дипломатическим каналам — через наше посольство в Найроби. Уже целую неделю велись переговоры с различными представителями..., словом, мы обивали пороги многих важных чиновников, но пока безрезультатно. И вот сегодня... Комиссия должна решить. Если скажут "нет", я возвращаюсь домой. И все старания — насмарку Я залпом выпил бокал.

— Пожалуйста, господин. Еще один?

— Нет, благодарю. Хотя не помешало бы... Не мешало бы выпить целую бочку. Поверьте мне.

— Легче сражаться в буше, чем за зеленым столом. Не правда ли? Я думаю, вы бы охотно поменялись.

— А что вы знаете об этом деле?

— Ничего, господин.

Но прозвучало это так, словно он сказал: все. Да, порой официанты знают все. Бог знает, откуда.

— Удачи вам! — тоном болельщика пожелал он и серьезно добавил: — Сегодня День победы.

Напоминание об этом немного подняло мое настроение. Правда, ненадолго. Еще немного, и я предстану... Как это сказал официант? Да, в буше было бы легче. Там бы я знал, что делать.

Я взглянул на часы. Через сорок пять минут будет решаться судьба пятой чехословацкой экспедиции.

Заседание происходило в историческом зале Национального музея в Найроби. Я поднимался по широкой лестнице, заранее страшась момента, когда, постучав в дверь, должен буду войти в зал.

— Мистер Вагнер? — заученно спросил слуга.

— Да.

— Пожалуйте за мной. Я провожу вас.

Я вошел в зал. Глаза всех присутствующих обратились на меня. Я ощущал, как по лицу стекают ручейки пота. Но я стоял не двигаясь, не решаясь вытереть его.

Было очень тихо. Наверняка это длилось всего несколько секунд, но мне казалось, что прошла целая вечность. Уж лучше бы что-нибудь сказали... Все равно что.

— Садитесь, — произнес, наконец, председатель. Его голос прозвучал глухо, словно из потустороннего мира.

Я глубоко поклонился, и мой взгляд остановился на капельке пота, которая скатилась на натертый до блеска паркет. Теперь я должен преодолеть это бесконечное пространство, отделяющее меня от длинного стола посреди хмурого и холодного зала, за которым восседал совет "сильных мира сего".

Я сел и как можно более учтиво взглянул на членов комиссии. Здесь был и представитель Министерства по делам охоты и туризма, представитель Гейм-департмента, представители университетов, ветеринары, директор Национального музея в Найроби.

Среди них я заметил всего лишь двух африканцев. Остальные были белые. Любопытно отметить, что я с самого начала не видел в них союзников. С надеждой я взирал на черного представителя Гейм-департмента, с которым был лично знаком. Он подписывал лицензии для моей последней экспедиции.

Сейчас он сидел, опустив глаза, а потом незаметно пожал плечами. Я понял его. Он здесь одинок...

— Ваши аргументы, — сухо произнес председатель.

Они лежали перед ним на столе. Это была целая кипа бумаг. У меня с собой было еще много материалов, рассказывающих о нашем заповеднике. Я показал им фотографии животных, пойманных мной в Африке, которых мы переправили за десятки тысяч километров на новое местожительство. Члены комиссии молча, с безучастным видом передавали друг другу фотографии.

Я вздрогнул от неожиданности, когда вдруг снова раздался голос председателя, энергичный, настойчивый и уже не такой глухой и бесцветный, как до этого.

— Вы спрятали одну фотографию, г-н профессор!

— Я? — перепугался я, будто меня и вправду уличили в краже.

— Встаньте! — приказал он, и я послушно сполз со стула.

На сидении действительно лежала фотография. Я машинально отложил ее в сторону, считая малоинтересной, но, как оказалось, не на самое подходящее место. Наблюдательный господин, сидевший во главе стола, заметил это.

Председатель, внимательно изучив снимок, был заметно разочарован.

— Обыкновенные машины, — произнес он прежним тусклым тоном и вежливо поинтересовался: — Что это за машины?

— Это стоянка перед нашим зоопарком.

Я решил воспользоваться его заинтересованностью.

— В тот день наш заповедник посетило более двухсот тысяч человек. Тысячи и тысячи людей приходят посмотреть на зверей, пойманных на вашей земле. Мы словно привезли в Чехословакию кусочек Африки.

— Восточной Африки, — поправил меня председатель комиссии. — Продолжайте!

Благодаря фотографии, которую я посчитал малозначащей, мои шансы заметно возросли. И я начал рассказывать о том, какой это большой заповедник — наше чехословацкое сафари, какие у нас звери, о нашей программе их разведения... Говорил я долго и воодушевленно, меня никто не перебивал, все слушали, низко опустив головы. У меня промелькнула мысль, что я уже давно не выступал перед столь терпеливыми слушателями.

Время шло, и вдруг неожиданно у меня возникло подозрение: а может, они меня вовсе и не слушают. Мне показалось, что я даже слышу храп, и это меня здорово разозлило.

— Я кончил! — хрипло прокричал я.

— Ну что же, — устало сказал председатель. — А теперь несколько вопросов.

Результаты первого раунда были совершенно неожиданны. А проходил он примерно следующим образом...

— Вы требуете тридцать сетчатых жирафов, — отметил председатель. — Разве пяти будет недостаточно?

— Нет, — коротко ответил я. В этом у меня уже есть опыт. Начни я объяснять, они попросту не станут меня слушать.

— Вы требуете пятнадцать водяных козлов. Трех вам не хватит?

— Нет.

— Почему вы просите именно девять зебр Греви? Четырех будет недостаточно?

— Нет.

Мы поменялись ролями. Теперь я уже не слушал. На каждый вопрос я автоматически отвечал "нет".

— Стало быть, вы настаиваете, чтобы комиссия полностью удовлетворила вашу просьбу? — спросил председатель.

— Нет.

Я было тут же хотел поправиться. Но необходимости в этом не было. Да он и не слушал.

— Выйдите! — сказал он наконец.

Вы представить себе не можете, как я перепугался. Это сразу привело меня в чувство. Я воспринял смысл сказанного как "вон отсюда".

— П-почему? — с дрожью в голосе проговорил я.

— Комиссия будет совещаться. Выйдите за дверь!

Я покинул комнату. И снова ощутил бессилие маленького человека перед "сильными мира сего".

Я ждал в коридоре, а служащий музея нес почетный караул рядом с моей особой. Я прохаживался по коридору — и он ходил, я стоял — и он стоял... Во время моего ожидания произошли странные вещи. Когда я со страхом размышлял, какое же решение вынесет комиссия, вдруг послышался голос:

— Не бойся, Джо. Ты выиграешь дело.

Я огляделся. Кроме меня и служащего никого не было. В коридоре было пусто и тихо. Во всяком случае, так казалось.

Но когда я взглянул на часы, подумав, что же так долго там делают уважаемые господа, таинственный голос снова произнес:

— Наверное, они заснули.

Тут уж было не до шуток. Я стал опасаться, не сошел ли я с ума в самом деле. Это было вполне возможно.

Время шло, и я почувствовал усталость. Я было присел на стоявшую здесь длинную скамью из какого-то дорогого дерева, как снова раздался этот дьявольский голос:

— Черт возьми, я бы тоже присел.

Да, я точно схожу с ума. Но тут я заметил, что слуга как-то странно поглядывает на меня. Значит, этот голос он тоже слышал и наверняка думает, что я разговариваю сам с собой.

Не успел я так подумать, как двери рокового зала внезапно отворились, и меня попросили войти. Рядом с массивными двустворчатыми дверями стоял огромный фикус, который вдруг обратился ко мне с речью:

— Держись, Джо.

Из-за фикуса виднелись охотничьи сапоги. Я сразу же узнал их. Сапоги — это было первое, что Маррей купил себе, хотя судьба экспедиции еще не была решена.

Все остальное происходило как в невероятном сне.

Председатель встал. С равнодушным видом, тусклым голосом он сообщил:

— Комиссия министерства подробно рассмотрела вашу необычную просьбу... Оценила ваше стремление создать в Чехословакии особый зоопарк... Признала ваш вклад в дело сохранения исчезающей африканской фауны... Оценила вашу многолетнюю работу в Африке...

В коридоре была небольшая ниша. Мысли о Маррее не покидали меня. Наверняка он слышит каждое слово. Для того он туда и спрятался. Вы себе представить не можете, что я тогда пережил: ведь он способен на все.

— На основании сказанного, — продолжал председатель, — а также рекомендательных писем, учитывая проявляемый интерес чехословацкой общественности к африканскому сафари, о чем свидетельствует документальный материал... "Это та бесценная фотография стоянки машин, — растроганно подумал я. — Мне бы следовало поместить ее в золотую рамку".

Голос председателя доносился будто из другого мира.

— Комиссия министерства решила в полном объеме удовлетворить вашу просьбу. Вот ваши лицензии!

— Ура!!! — раздалось за дверью.

У меня еще хватило сил, чтобы учтиво поблагодарить комиссию, я низко поклонился, и только меня и видели.

"Ура!!!" — прогремело еще раз, но уже хором — перед зданием меня дожидались Маррей и его парни.

Расположение различных объектов в лагере было подсказано предыдущим опытом. Так, войдя в лагерь через проход в тернистой изгороди, вы бы увидели, что забор с правой стороны отсутствует — его заменила река. Мы купались в ней, брали из нее воду как для себя, так и для отловленных животных. Сразу при входе располагалась наша хижина, которая сообщалась с нашим бесценным складом, где хранились запчасти, инструменты, приборы, лекарства, личные вещи и т. д. Позади, в левом углу, стояла хижина, где жили африканцы; между ней и нашим жилищем был построен гараж, в котором стояли все наши машины. Вправо, при входе, располагался другой склад, где мы хранили сено, запасы люцерны и кукурузы, минеральные вещества в гранулах, соль, дрова, гвозди и т. п. Оставшееся пространство между жилищами и рекой занимали загоны для животных. Большие затруднения здесь возникали с туалетами, так как местные жители не очень придерживаются правил гигиены и заражены различными паразитами.

Жизнь в таком лагере должна идти строго по распорядку, что совершенно необходимо для выполнения задуманных планов. Чем лучше организация, тем легче их осуществление. Для сооружения загонов, хижин и ящиков для перевозки животных требуется: двенадцать грузовых машин с досками и брусьями, 800-1000 жердей диаметром 12-15 см и длиной 6 метров, 100-150 кг болтов и гаек, 300-500 кг гвоздей, 50 км веревки.

Прокладка дороги в буше — дело довольно простое: сначала бульдозером выкорчевывается кустарник вместе с глиной, из глины сооружается немного возвышающаяся проезжая часть, на которую насыпается гравий. Тяжелая железистая глина, прочно соединяясь с основой, образует совсем неплохое покрытие дороги, правда, в период дождей она бывает непроезжей. Подобным способом мы проложили примерно километровую дорогу в лагерь, правда, мы обошлись без бульдозера.

День в лагере всегда заполнен работой, даже в том случае, если нет строительных работ или отлова животных: надо ухаживать за зверями, кормить и поить их. Надо помнить, что лагерь разбит посреди дикого буша, где и днем и ночью грозит опасность, и быть всегда начеку: львы и слонихи бродят поблизости, пытаясь освободить пойманных детенышей, в округе водятся змеи, и еще одна постоянная угроза в саванне — пожар.

Рано утром, часов в пять, встает мой слуга, готовит чай с молоком и будит меня. В Африке у каждого белого должен быть свой слуга, даже если ему не требуются его услуги, иначе он может потерять уважение африканцев. По представлениям туземцев, белый человек всегда занят, и у него просто нет времени, чтобы помимо своей работы, еще и готовить, стирать, охранять дом, собираться в дорогу или на охоту.

После того, как я выпиваю несколько чашек этого необыкновенно вкусного напитка, я встаю и громко кричу: "Вапи вати, куйя, куйя, хапа!" («Люди, где вы, идите сюда!») Перед отловом обычно никто не завтракает, все пьют лишь только чай. Проходит минут пятнадцать, и вся наша команда уже в сборе.

Работа непосредственно в лагере начинается около семи часов. Во время моего отсутствия меня замещает моя жена Здена, которая ведет учет работников и распределяет работу. В лагере всегда царит оживление: и когда он еще только строится, и когда уже полон пойманных зверей. Пока постройка лагеря не завершена, большинство африканцев занято на сооружении загонов, а часть ухаживает за животными. Когда почти все необходимые животные отловлены и остается поймать лишь последние экземпляры, все меняется. Те, кто ухаживал за животными, носят воду, чистят загоны, остальные отправляются в буш косить траву и резать ветки. Охотничья группа может доставить пойманное животное в лагерь и буквально через полчаса снова отправиться на ловлю, а может вернуться и с пустыми руками, но в любом случае после десяти часов все работы заканчиваются: солнце стоит высоко, и из-за жары невозможно вести отлов. Только теперь обитатели лагеря завтракают, моются, отдыхают. Я проверяю дела в лагере: африканцы кормят животных, чинят поврежденные машины, колеса, готовят ящики, веревки, лассо. Я осматриваю в загонах пойманных животных. Ежедневный осмотр и проверка их состояния крайне необходимы. Когда стоит полуденный зной, с 12 до 14 часов, делается перерыв, никто не работает. На обед подается немного фруктов, пудинг, зато чая с молоком несколько чашек.

В 14 часов дня задается корм животным, и снова надо отправляться за травой и ветками, наливать воду, чистить загоны. Группа по отлову занята осмотром джипов, проверяет наличие бензина, воды, осматривает лассо, бамбуковые жерди, ящики, очищает радиаторы от насекомых, бабочек, листьев и травы. В 14 час. 30 мин. мы снова отправляемся в буш. Возвращаемся в зависимости от результата отлова, но самое позднее — к заходу солнца.

Для обитателей лагеря рабочий день заканчивается лишь поздним вечером. И еще долго, уже при свете лампы, механики проверяют моторы, чинят кузова, меняют шины. Из трех имеющихся у нас джипов при отлове используются всегда два, из двух грузовиков — один. Все должно быть в порядке к следующему дню. Я хочу отметить, что мне никогда и нигде не приходилось так много работать как в Африке.