Коллекция

ПЛОДЫ ЛЕГКОМЫСЛИЯ

В свое время Мите Лукошко крепко запали в душу слова жены: Булыжный не похож на других. «Ерунда, — думал он. — Знаю я этих бессребреников! Им чего надо — отхватить кусок побольше да пожирней. И тогда они быстро хвост подожмут». Ему хотелось доказать Нине, что Иван Булыжный именно такой, что вся его хваленая принципиальность — от чувства обделенности, от сознания собственного бессилия в борьбе за жизненные блага.

По зрелом размышлении, однако, решил: с Булыжным отношения не обострять. Что, собственно говоря, случилось в этом самом Вычислительном центре? Ничего! Просто мужик тоже захотел обратить на себя внимание начальства. Это, в конце концов, его право. Надо с ним поделиться. Может быть, возложить на него ответственность за этот самый… домашинный этап? Пусть себе разрабатывает меры по унификации документации для АСУ. Не без злорадства подумал: «Сам кашу заварил, сам и расхлебывай. Посмотрим, голубчик, как ты справишься с такой громадой, не свернешь ли себе шею». В размышлениях Мити имелось определенное противоречие: с одной стороны, ему страстно хотелось, чтобы Булыжный завалил дело, которое он собирался ему поручить, с другой — никто, кроме Лукошко, не был более заинтересован в конечном удачном исходе этого самого дела, потому что от этого в немалой, а может быть, и в решающей степени зависел успех всего проекта в целом. Таков был Митя: зачастую он сам себя не понимал.

Предложение Лукошко обрадовало Булыжного. Ведь не кто иной, как он сам в свое время озадачил куратора проблемой разработки унифицированной документации для АСУ. И теперь, хочешь не хочешь, в какой-то степени — и немалой! — нес ответственность за эту самую документацию. Конечно, легко было свалить вину за продолжающееся топтание на месте на Лукошко, но, во-первых, не в характере Булыжного — валить на кого-то вину, а во-вторых, его самого увлек этот самый «домашинный этап». Почитал кое-какую литературу, и отечественную и зарубежную, и теперь имел в голове несколько любопытных идеек, которые неплохо было бы запустить в работу. Но без Лукошко сделать это никак нельзя. Следовательно, хочешь не хочешь, а надо идти к этому «наполеончику местного разлива», как называл про себя его Булыжный, и налаживать с ним деловые отношения.

Булыжный, мрачный и хмурый, что никак не соответствовало поставленной им перед собой задаче, явился на очередное отдельское совещание раньше срока — ему хотелось потолковать с Лукошко о своих планах. А тут вдруг Нюша объявляет: «Совещания не будет, перенесено!»

— А где начальничек-то?

— Они сказали, что сегодня дома работают. Бумагу какую-то надо писать.

— Дома, говоришь?

Булыжный задумался. Ему вдруг пришло в голову, что, пожалуй, это лучше всего — нагрянуть к Лукошко домой и там, в неофициальной обстановке, объясниться начистоту, постараться отъединить неважнецкие Личные отношения от служебных, договориться о ближайших шагах… Он взял у Нюши домашний адрес Лукошко и, больше не раздумывая, махнул на старый Арбат.

…Однако Митя вовсе не собирался работать дома. В этот день он вообще нигде не мог работать — ни дома, ни в учреждении. Неприятное событие совершенно выбило его из колеи. Подумать только! Ляля решила оставить ребенка. Да она с ума сошла!

И как это взбрело ему в голову — после долгого перерыва отыскать в старой записной книжке Лялин телефон и позвонить? Он и сам не знал, зачем это сделал. Может быть, после очередной ссоры с Ниной, обиженный ее холодным равнодушием, он вдруг почувствовал потребность еще раз ощутить свою безграничную власть над человеческим существом? А может, ему захотелось удивить Лялю своим новым обличьем, обличьем человека счастливого и преуспевающего? Как бы там ни было, однажды в отсутствие отца он зазвал ее в квартиру на Арбате, хотел было завести долгий и умный разговор, а вместо этого — безумный вихрь, ослепление. Он не мог оторваться от Ляли, вновь и вновь заключал ее в свои объятия. На этот раз она показалась ему искушенной и смелой, такой он ее еще не знал. Неожиданно для себя испытал укол ревности: «Откуда это у тебя? Кто научил?» Она рассмеялась: «Разве этому надо учиться? Просто я люблю тебя!» — и закрыла ему рот своими пухлыми влажными губами.

Митя так увлекся, что прозевал приход отца. Услышав звук хлопнувшей двери, натянул халат, вышел в переднюю:

— Учти, отец, я не один.

— Кто? Нина?

Митя, не ответив, вернулся в свою комнату, плотно прикрыл дверь. Ляля осталась у него до утра. Ни на минуту они не сомкнули глаз.

Странно, но с женой Ниной у него так не было никогда.

Ляля помогла ему почувствовать себя настоящим мужчиной. И вот теперь — пришел час расплаты.

Накануне Митя весь день злобно сверлил глазками курьера Нюшу, превращенную им в секретаршу:

— Если позвонит эта… Не соединять! Ни в коем случае! Я запрещаю, поняли?!

А через минуту, высунув в дверную щель расстроенное лицо — щеки пылают, волосенки взлохмачены, — истерично вопрошал:

— Это кто сейчас звонил? Не Ляля? Если она — немедленно соедините! И не вздумайте подслушивать! Ясно?!

У бедной Нюши от страха тряслись руки. Не рассчитав движений, хваталась за телефонную трубку, сбивала ее с аппарата, та с грохотом летела на пол, черный витой шнур извивался, как змея.

— Недотепа! — брезгливо цедил Митя и, хлопнув дверью, скрывался в своей комнатушке.

Он ждал, ждал, а Ляля, как нарочно, — молчок. «Вот так она всегда… — скрежетал зубами Митя. — Неужели трудно набрать номер?! Это она мне назло. Знает, что я нервничаю, и нарочно не звонит».

Как будто это не он два часа назад строго-настрого запретил ей звонить ему на работу, заявив мерзким, холодным голосом: «Свои сказки рассказывай кому-нибудь другому. Я же не верю ни одному твоему слову!»

Однако поверил сразу, каждому слову поверил, как только услышал в трубке задыхающийся от радости (да, да, именно от радости, вот дура-то!) Лялин голос: «Митенька, у нас будет маленький!» — «Какой маленький?» — не понял Митя. «Ну, какой же ты бестолковый, — тихо рассмеялась в трубке Ляля, — как ты не можешь понять, ребеночек у нас будет, сыночек! Димка!»

Она уже, оказывается, и имя придумала!

Он, как зверь в клетке, метался по своему кабинетику, чувствуя необходимость что-то немедленно сделать, предпринять, отвести эту новую, нависающую над ним беду.

Только наладили отношения, камень упал с души, а тут Ляля со своей «радостной» вестью! Ну ничего, он быстро ее вразумит, выбьет дурь из головы. Как миленькая побежит к врачу и сделает аборт. Не она первая, не она последняя.

Теперь Митю прямо-таки трясло от нетерпения. Надо немедленно объясниться с Лялей. И зачем только он ей запретил звонить!

Но господь, видно, услышал его молитвы. К концу дня раздался Лялин звонок. Не обошлось без накладки. Сбитая с толку противоречивыми указаниями Мити, Нюша, услышав Лялин голос, так перепугалась, что положила трубку на рычажки. Узнав об этом, Митя пришел в бешенство, он кричал, топал ногами, на губах выступила пена. Хорошо, что Ляля еще раз перезвонила и разговор состоялся.

Митя перенес назначенное на двенадцать совещание и отправился на Арбат, к кинотеатру «Художественный».

Ляля пришла на свидание оживленная, помолодевшая, почти хорошенькая в новой черной шапочке-чулке, надвинутой на лоб. Эта шапочка очень ей шла. В глазах — радость и бесконечная любовь к нему, Мите. Он было хотел сказать ей, что сомневается в своем отцовстве, но взглянул в Лялины глаза и… промолчал. Не то чтобы боялся обидеть Лялю. Нет. Просто язык не повернулся сказать ей приготовленные загодя подлые слова.

Они отошли от кинотеатра, где было слишком людно и постоянно кто-то приставал с назойливым требованием лишнего билетика. Митя обогнул ротонду метро и отыскал свободную лавочку, напротив фонтана. Ляля тотчас же попыталась завладеть Митиной рукой, но он дернулся, как будто его обожгли утюгом, и отодвинулся.

— Ляля, слушай меня внимательно… — Митя начал торжественно. Он уже принял мужественное решение не открещиваться от ребенка, не ругать Лялю, не уничтожать ее своей холодностью и презрением, а отнестись к ней с пониманием. Поддержать, успокоить и уговорить сделать аборт. Взять на себя хлопоты, связанные с подысканием подходящей больницы, хорошего врача, доставанием денег… В эту минуту он даже казался себе благородным.

— Ляля! За каждый миг удовольствия надо платить! Это не мы с тобой придумали, так заведено! Ты скажешь, но почему должна страдать одна я? И ты будешь права… Увы, на мужчину падают лишь моральные тяготы…

Митя сделал скорбное лицо. Казалось, он искренне сожалеет, что не ему, а Ляле придется делать аборт.

— Но ты не беспокойся! Я все беру на себя!

— Что берешь на себя? — не поняла Ляля.

— Как что? Все! Переговоры с врачом, деньги, тебе ни о чем не придется думать!

— Я не понимаю… — Ляля пристально смотрела на Митю из-под низко надвинутой на лоб черной шапочки. — Я тебя не понимаю, Митя. Ты что же, предлагаешь, чтобы я убила нашего ребенка?

Митя испуганно оглянулся: не услышал ли кто этих глупых Лялиных слов? Кажется, нет. У фонтана резвится ребятня, ее звонкий гвалт заглушает голоса взрослых.

— Что ты мелешь? — рассердившись, грубо сказал Митя. — О каком убийстве ты говоришь? Убить можно того, кто существует. Тысячи женщин ежедневно…

Ляля перебила его:

— Меня не интересует, что делают тысячи женщин. Это наш ребенок. Мой и твой. Это плод нашей любви, и я его уничтожить не дам.

Митя даже подскочил на лавке:

— Плод нашей любви?! Да ты с ума сошла! Плод легкомыслия, а не плод любви. О какой любви ты говоришь? Разве мы не расстались несколько лет назад? Ты разве не знаешь, что у меня жена? Что я, между прочим, ее люблю?

Ляля усмехнулась, покачала головой:

— Вот именно: между прочим… — Проговорила спокойно, уверенно: — Перестань, Митя. Ты же прекрасно знаешь, что мы с тобой любим друг друга. Теперь у вас семья — мы с тобой и он. Молчи, не перебивай. Я знаю, что ты сейчас скажешь опять о своей жене. Я вас видела на улице, вы не любите друг друга, вы чужие. На самом деле твоя настоящая жена — я. А то, что мы живем отдельно и редко, ох, как редко видимся, это просто недоразумение. Но я верю, придет время, и все устроится, наша семья вновь соединится. Это будет. Рано или поздно. Только лучше пораньше бы…

Лялин голос дрогнул.

Митя сидел оглушенный. Ему показалось, что он сходит с ума. О чем говорит эта женщина? Как бороться с ее чудовищным самоослеплением? Его мозг судорожно заработал. Надо немедленно разрушить выдуманный Лялин мир, который настолько овладел ее воображением, что кажется ей сейчас реальнее существующего мира. Надо как следует встряхнуть ее, заставить очнуться, а если потребуется, то и пригрозить ей…

Дети у фонтана разбаловались, их резкие нестройные выкрики терзали его слух, Митя болезненно поморщился.

— Что за чепуху ты вбила себе в голову? Какая семья, какой ребенок? Ты в своем ли уме? Да, у нас могло это быть — и семья и ребенок, но твой отец все испортил… Я его ненавижу! Я не хотел этого говорить, но ты вынуждаешь… У нас с тобой ничего нет, последняя встреча — лишь эпизод, несчастный случай, можно сказать…

— Несчастный?! — он ожидая, что Ляля расплачется, а она рассмеялась. — Ты говоришь, несчастный случай?! Но мы же были так счастливы!

Митя мысленно вынужден был согласиться: да, нежданно-негаданно их последняя встреча принесла ему острые и сильные ощущения. Ну и что из этого следует? Ничего. Отвел глаза в сторону:

— Пойми: я не хочу этого ребенка, мне он не нужен. Понимаешь — не нужен! Если ты не послушаешь меня и оставишь его, я от него отрекусь. Мы с тобой больше никогда не увидимся. Ты будешь растить его одна.

В это время какой-то карапуз взобрался на гранитное ограждение фонтана и потопал по узкой и скользкой кромке, ежесекундно рискуя оступиться и упасть.

Ляля вихрем подлетела к фонтанчику, схватила малыша и, что-то ласково говоря ему, осторожно опустила на землю. От киоска с пачкой мороженого в руках уже бежала к фонтану встревоженная мать.

Ляля вернулась на место, села. На губах ее блуждала улыбка. Продолжила разговор, будто он и не прерывался:

— Что ты только говоришь, Митя! Если бы ты мог услышать себя со стороны! Но я-то знаю: ты не такой. От природы ты мягкий, добрый, справедливый. Как же тебе, бедному, должно быть, приходится тяжело в жизни, если ты так чувствуешь и так говоришь. Митя, Митя, милый… Чем я могу тебе помочь? Только скажи…

Она же еще и жалела его, предлагала ему помощь! Митя почувствовал, что в горле у него закипают слезы. Ему стало жалко себя. Да, да, она права… Это они сделали его таким — отец, Нина… Кто еще? Он ни в ком не находит ни понимания, ни поддержки. Только Ляля, она одна, пожалуй, любит его. Но их пути разошлись, прошлого не вернуть. Теперь главное — не позволить ей испортить его будущее. Если Лялю не оттолкнуть, она камнем повиснет на шее.

Митя поморгал светлыми ресницами, смахивая непрошеную слезу. Сухо бросил:

— Я все сказал.

Встал и, не оглядываясь, направился мимо фонтана к входу в метро. Из вестибюля бросил взгляд на площадь сквозь забранное чугунной решеткой окно. Ляля с трудом поднялась с лавочки, медленно подошла к цветочному киоску, купила букетик подснежников. И пошла, опустив глаза, касаясь губами цветов. На губах у нее играла улыбка.

Митя догадался: она заставила себя поверить, что на самом деле Митя пришел в восторг от известия, что у них с Лялей будет ребенок, и на радостях преподнес ей эти цветы.

А тем временем Булыжный отправился по Митиному адресу. Уже сам дом — высокий, серый, с выступающим вперед эркером, затейливой мозаикой наверху и кариатидами у входа — не понравился Булыжному. Уж слишком он напоминал ему другой дом, тот, в котором жила генеральская вдова Антонина Дмитриевна. Уже давно надо бы побывать у приемной мамочки, взять у нее одну вещицу… А он все откладывает и откладывает: уж очень неприятен ему этот визит.

Булыжный вошел в просторный вестибюль, в лифте поднялся на пятый этаж. Нажал кнопку звонка. Дверь отворилась тотчас же, словно его ждали.

— Это квартира Лукошко?

— Прошу вас, проходите.

Перед Булыжным стоял сухой старикан с треугольным, сужающимся книзу лицом. Пергаментная, в мелких морщинах кожа. Хрящеватый нос, маленькие, близко посаженные глазки с острым и умным взглядом.

«А старикан-то явно вырядился, но ведь не ради же меня!»

На старике темные брюки, курточка из коричневого вельвета, под ней бежевая рубашка. В расстегнутый ворот заправлен пестрый платок.

Булыжный двинулся вслед за хозяином в глубь квартиры. Войдя в зал, старик остановился, обернулся, сделал широкий жест рукой.

— Вы хотели посмотреть, пожалуйста.

Булыжный вовсе не хотел смотреть, любоваться на все эти богатства, на дорогой фарфор и хрусталь, на мебель красного дерева, на картины и статуэтки… Хватит, вдоволь насмотрелся на эту красоту в квартире Антонины Дмитриевны! Однако! Вот в какой роскоши живет-поживает, оказывается, милейший начальничек, вот у него какое уютное да теплое гнездышко! Недаром Булыжный его невзлюбил, нутром чувствовал: мещанин. Правда, Булыжному казалось, что Лукошко мещанин голодный, а выясняется — довольно-таки откормленный, сытый мещанин. И на черный денек кое-что есть, папочка, видимо, постарался.

— Ну давайте, что вы там принесли? — проговорил старикан.

— Ничего я вам не принес! — почти грубо ответил Булыжный. — Мне нужен ваш сын, Дмитрий Лукошко! Где он прячется?

— Ах, вы не ко мне, а к сыну… Так бы сразу и сказали… — старик нахмурился. — Митя, в общем-то, тут не живет. Бывает набегами. Его адрес, если вас действительно он интересует, Русаковская, дом 27, квартира 72… Кстати… — старик замялся. — Если вы сейчас туда, то не будете ли столь любезны передать Нине Васильевне вот эту косынку. Они тут с Митей на днях ночевали и оставили.

Булыжный схватил протянутую ему стариком тонкую нейлоновую косынку и сунул в карман.

В тот момент, когда он выходил из квартиры, напротив отворилась дверь и на лестничной клетке появилась крашеная блондинка не первой молодости. Она окинула Ивана оценивающим взглядом, а затем переключила свое внимание на старика Лукошко.

Спускаясь по лестнице, Булыжный слышал их голоса.

— Какой-то странный тип, — произнес Лукошко. — Пришел, осмотрел мою коллекцию и, ничего не сказав, отбыл.

— Вы бы не пускали в дом кого попало. Говорят, повсюду грабежи. Вот на днях в соседнем доме старушку убили…

— Не верю я в этих убитых старушек, — отозвался Лукошко и хлопнул дверью.

…Нина только что вышла из ванной. На ней был легкий, полупрозрачный халатик, мокрая голова обмотана махровым полотенцем, на ногах шлепанцы. Услышав звонок, поморщилась: «Опять Митя забыл захватить ключи. Вечно он все забывает, теряет…»

Она открыла дверь и отпрянула назад, увидев Булыжного.

— Вы не бойтесь, я к вашему супругу… — сказал он, мигом охватывая ее взглядом всю — от махрового тюрбана на голове до розовых коленок, мелькнувших меж разлетевшихся пол халатика.

— А я и не боюсь. Меня испугать нелегко, — проговорила Нина, тем не менее, вопреки словам, испытывая страх и смущение перед этим столь неожиданно появившимся перед ней человеком. — Подождите, я сейчас накину на себя что-нибудь более… более, — она поискала слово, — взглядонепроницаемое. — И с улыбкой скрылась в комнате.

Иван стоял в полутемной передней, прислушиваясь к громкому стуку собственного сердца. «Какая женщина! Бог ты мой, такая женщина и кому досталась. Вот что значит иметь дом, похожий на музей!»

Через минуту Нина появилась снова. На этот раз на ней было надето джинсовое платьице, в котором она выглядела еще стройнее и моложе, чем обычно. Тюрбан из полотенца заменила ситцевая косынка.

— Мити нет дома. Ему что-нибудь передать?

— Передайте ему, что у него самая лучшая в мире жена, — с трудом ворочая языком, проговорил Булыжный и, тяжело вздохнув, двинулся к выходу. В дверях остановился: — Да, совсем забыл. Вот, свекор просил, передать…

Нина взяла из рук, Булыжного прозрачный квадрат легкой ткани, недоуменно пожала плечами:

— Подождите… Да это вовсе не моя косынка.

— Старик сказал, что вы оставили ее на днях, когда ночевали с мужем на Арбате.

— Я уже год как не была на Арбате. Не люблю ту квартиру. Правда, Митя там на днях действительно провел ночь.

Последнюю, фразу она произнесла вполголоса, обращаясь не столько к Булыжному, сколько к самой себе. Между ее бровей залегла сердитая складка.

Булыжный почувствовал неловкость. Он-то чего влез с этой косынкой!

— Так я пошел, — не то спрашивая, не то утверждая, проговорил он и, снова шумно вздохнув, вышел.

А Нина осталась стоять в передней, держа в руках нейлоновый платок и мучаясь мыслью: неужели Митя привел в дом отца другую женщину и та, уходя, оставила косынку? Эта мысль была тягостна не потому, что Нина любила Митю. Но ведь он-то ее любит! Как же он мог?!

Неприятно ей было и то, что свидетелем ее позора оказался Булыжный. Странно, но, кажется, этот мужлан и пьянчуга ей совсем не безразличен.

На другой день не успел Митя прийти на работу, как позвонила Ляля. Нюша мгновенно соединила ее с Митей.

Странное дело, в последнее время Митя все чаще сравнивает страстную, нерассуждающую, беззаветную любовь Ляли со спокойным, рассудочным отношением Нины. Но разговаривать с Лялей не хочется. Особенно теперь, после вчерашнего объяснения. Стоило ему услышать в трубке ее тихий, грустный голос (кажется, еще секунда, и Ляля расплачется), как у Мити сжало сердце, он ощутил нечто вроде угрызений совести, ему захотелось плакать. Такого своего состояния он не любит. Поэтому и накинулся на Нюшу:

— Сколько раз я вам твердил, чтобы вы не соединяли меня с кем попало! Говорил я вам это или не говорил?

Нюша, пожилая забитая женщина с плоским, бледным и сырым, как непропеченный блин, лицом, плаксиво отвечала:

— А откуда мне знать, кто это звонит?

— А спросить? А спросить? На это у вас ума не хватает? Мозги у вас есть хоть какие-то?

Строго говоря, Нюша не обязана выполнять секретарские обязанности. Их неофициально возложил на нее Митя, которому хотелось, чтобы у него, как положено солидному руководителю, все было — и кабинет, и машина, и секретарь.

Распекая Нюшу, он быстро вошел во вкус.

Чем покорнее женщина выслушивала его грозные обвинения, чем ниже клонилась перед ним, чем бледнее становилось ее одутловатое лицо, чем затравленнее глядели водянистые глаза, тем большая ярость овладевала им.

— Хоть одна извилина у вас есть? Хоть одна? Я вас спрашиваю?!

Он кричал, топал ногами, а потом выгнал Нюшу из кабинета. Она вышла и наткнулась на стул. Митя высунул голову в дверную щель:

— Что здесь происходит?! Что за грохот?

— Не вижу я ничего, батюшка… Глаза… Но ничего, я сейчас…

Нюша скребла руками стену, рядом с дверью, видно, хотела выйти в коридор, но не смогла. Митя похолодел. «Ну вот, — пронеслось у него в мозгу. — Ослепла! Из-за меня. Только этого не хватало! Что тут теперь начнется!»

Он подбежал к Нюше, подхватил ее под локоток, провел к себе в кабинет, усадил в кресло. Зачем-то подал стакан с водой.

— Выпейте, успокойтесь, голубушка, на работе чего не бывает, — лепетал он. — Не волнуйтесь, это пройдет.

Он подскочил к телефону, позвонил предместкома Кукаркиной. Подчеркнуто озабоченным голосом сообщил, что Нюше нездоровится, просил отвезти ее в больницу. «Такси за мой счет!» — прибавил он.

Нюшу увезли, он уселся в кресло, смахнул со лба крупные зерна пота.

…Когда Булыжный, вернувшись в объединение, узнал, что Нюша ослепла и довел ее до этого своими безобразными криками Лукошко, он с силой бросил папку с предложениями в угол и побежал к Мите, чтобы «набить ему рожу».

— Как вам не стыдно издеваться над старой женщиной? Нашли над кем куражиться! Мещанин! Ничтожество!

Густые брови Булыжного сведены к переносице, глаза сверкают, здоровые кулачищи угрожающе выставлены вперед. Митя испугался. Вдруг он его ударит? Мелькнула мысль: ну и пусть, скандал даст повод избавиться от этого типа, выгнать его ко всем чертям. Но животный страх перед физической болью заставил Митю отступить. Еще секунда — и он шарахнется в свой кабинетик, скроется за дверью, защелкнет замок.

Митя с трудом овладел собой. Выпятил пухлую грудь, высоко поднял голову. Грубо ответил:

— Не лезьте не в свое дело! Я хотел было возложить на вас большой участок работы… Но теперь… теперь…

— Плевать я на вас хотел! — гаркнул Булыжный и действительно плюнул в угол, где, прислоненный к стене, стоял Митин зонтик — черный, с сильно загнутой ручкой. — А что касается АСУ… Не думайте, что это ваша частная лавочка! И вообще, вы мне противны! Вы — ничтожество!

Митей овладело чувство злорадства. Даже хорошо, что произошла эта сцена. Хотя он и решил во избежание осложнений примириться с Булыжным, душа у него к этому не лежала. Если говорить откровенно, он ненавидит этого человека.

Выходя, Булыжный так хлопнул дверью, что зонтик с грохотом повалился на пол. Митя бросился, поднял зонтик, внимательно осмотрел пластмассовую ручку — не треснула ли (Кеша Иткин содрал с него за этот зонтик приличную сумму). Снова поставил в угол. Потом прошел в свой кабинет, сел за стол, задумался.

Итак, они с Булыжным враги, война объявлена…

Набрал номер телефона Кеши Иткина. Он знал, что Кеша давно таил злобу против Булыжного, не раз грозившего выкинуть спекулянта, как щенка, из учреждения вместе со всем его барахлом.

— Не пора ли проучить нашего общего с вами врага? — проговорил Митя.

— Пора! Давно пора! — отвечал Кеша. — Но вот как?

— Что значит как? — раздражаясь, проговорил Митя. — Не мне вас учить. Вы сами говорили, что у вас есть надежные друзья. Учтите, его излюбленное место — кафе «Лира». Вам ведь знакомо это заведение? А ваших друзей можно и заинтересовать…

— Сколько дадите? — трезво спросил Кеша.

— Почему именно я? Он такой же враг вам, как и мне.

— Тогда пополам, — отвечал практичный Кеша. — По зелененькой. Идет?

— По какой еще зелененькой?

— По полсотни.

— Полсотни? Да за эти деньги не то что проучить — убить можно!

— Как убить? — испугался Кеша.

— Да нет. Это я так… Намять бока, чтобы знал. Хорошо, полсотни, я согласен.

Булыжный сидел за столиком в своем любимом кафе «Лира».

Было полно народу, а Иван погибал от одиночества. Шум за соседним столиком привлек его внимание. Там любезничала с кавалером девчонка. Узкое полудетское личико, темные кудряшки, узкий лобик. Носик вздернутый, и верхняя губка тоже вздернута, открывает ряд кривоватых, почему-то не выправленных в совсем недавнем детстве, зубок. Глаза черные, блестящие, нагловатые не по возрасту. Булыжный скользнул по ней взглядом, определил: «Соплюшка» — и отвернулся. Сюда, в кафе, пацанки налетали тучами. Как мухи на сладкий пирог в жаркий день. Много пили. Курили до одури, прокуренными голосами рассказывали анекдоты, заходились в смехе. А когда наступала пора расплачиваться с кавалерами за угощение, начинали плакать или хамить, вспыхивали ссоры… Вот так и на этот раз.

Булыжный, занятый своими мыслями, пропустил начало ссоры. Вдруг — звук хлесткой пощечины, крик, плач. Он оглянулся. Кавалер, хамоватый парень довольно-таки зрелого возраста, схватил девчонку за плечо и с силой потянул за собой. Девчонка всхлипывала, одной рукой размазывала по лицу помаду и краску от ресниц, а другой цеплялась за стол.

Булыжному стало жалко малявку, он вмешался:

— Оставь ее! Связался черт с младенцем.

Тот как будто только и ждал этого, отпустил девчонку, быстро повернулся и нанес Булыжному мощный удар в лицо. Иван ответил. Откуда ни возьмись — еще один, сильный и кряжистый… Несколько ударов, и Булыжный лежит на полу между столиками, ощущая острую боль в руке и под глазом.

Спустя час он сидел в отделении милиции перед старшим лейтенантом и, морщась от боли, давал показания о происшествии. Задержали его одного, а тех двоих и девчонки — след простыл.

— Вы утверждаете, что были незнакомы с другими участниками дебоша? — строго спрашивает старший лейтенант.

— Нет, не знаком…

— И вдруг ни с того ни с сего полезли в драку?

«А ведь он прав, — отметил про себя Иван, — именно ни с того ни с сего. Кто мне эта соплюшка? Кто я ей? Перепила, устроила сцену. А я и рад… Тоже мне — защитник невинности».

Он ничего не ответил милиционеру.

…После выходного Булыжный явился на работу в жалком виде: один глаз заплыл, на всю щеку лиловое, с желтым ободком по краям пятно, забинтованная рука висит на перевязи. «Эк его отделали!» — с любопытством вглядываясь в лицо своего врага, подумал Митя. Кеше, забежавшему к нему в конце дня за должком, отдавая деньги, попенял:

— Можно было бы еще…

— Ну вы даете! — подобострастно восхитился Кеша. — Настоящий мужик!

Митя с достоинством ответил:

— Да, я такой… Обид не прощаю…

Он старался казаться уверенным и спокойным, но на душе у него кошки скребли.

Раздался звонок. В трубке послышался Нинин голос:

— Скажи мне, с какой это женщиной ты изволил провести на днях ночь в квартире отца?

Митя с трудом проглотил застрявший в горле ком и слабым голосом ответил:

— Не говори глупостей… Позвони потом… Мне сейчас плохо. Я вызвал неотложку.

После этого, он действительно вызвал, правда, не неотложку, а такси. Назвал адрес больницы, где заведующим отделением работал, его бывший школьный товарищ. Время от времени, когда над Митиной головой сгущались тучи — на работе или дома, он почитал за благо исчезнуть. Звонил своему другу и с его помощью укладывался в больницу на медицинское обследование.

Митя знал: иногда бывает достаточно хотя бы не надолго — на пару недель — вырваться из бешеного водоворота жизни, отойти в сторонку, переждать, отсидеться или отлежаться, и многие заботы и неприятности отпадут сами собой, их унесет, как уносит ветер пожухлые листья.

Что ж, на этот раз хитрый Митин расчет оправдается. Страсти улягутся, неприятности рассосутся. Он прибегнет к излюбленному средству — бегству в больницу — еще раз, через полгода, в марте… Но на тот раз удача изменит ему.