Кривые зеркала

Часть 9

Юля оторвала очередной листок календаря. Двадцать девятое декабря. Может, это и смешно, но она всегда считала, что новый день начинается только после того, как старый календарный листок оказывается в мусорном ведре. Вот и этот, смятый её рукой, отправился вслед за предыдущим. Она даже не удосужилась прочитать, что было в нём написано, хотя всегда с удовольствием читала и даже коллекционировала рецепты приготовления различных блюд, напечатанных на обратной стороне листка. Юля была раздражена, просто невероятно злилась и сама себя осуждала за эту злость, но справиться с ней не могла. Больше всего на свете в последние девять дней она хотела спать, хотела спокойно заниматься и готовиться к экзаменам, да просто хотела остаться хоть на несколько минут наедине. Вот уже девять дней, как они забрали домой из больницы бабушку, и целых девять дней Юля находится с ней в одной комнате, и несмотря на то, что бабушку жалко, жить с ней просто невыносимо!

Сколько раз за прошедшие дни Юля убеждала себя, что нужно быть терпимой, что перед ней просто больной человек, нуждающийся в заботе, опеке и уходе, и у неё даже получалось, пока она находилась вне дома, но как только переступала порог, раздавался громовой голос бабули.

— Юлька, где тебя черти носят?! Налей мне воды и напои меня. Я хочу пить, у меня во рту всё пересохло, а тебя нет. Где шлялась после занятий?! Ты должна была вернуться десять минут назад! — с надрывом выговаривала та. — Я на тебя жизнь положила, а ты ходишь неизвестно где, лишь бы не домой. Когда я была здорова, так отношение ко мне было другое.

И так всё время: принеси, подай, убери, подними, пододвинь, дай судно, помой пол, потому что нечем дышать, потри спину, сделай массаж. И всё это на повышенных тонах, с агрессией, слезами, причитаниями о том, что когда требовался уход за маленькой Юлей, бабуля жертвовала своим временем, увлечениями и желаниями, а теперь внучка должна отплатить ей тем же.

Юля сочувствовала бабуле, но хотела услышать хоть одно ласковое слово вместо бесконечных упрёков. Почему нельзя сказать «спасибо» или «пожалуйста», почему нельзя улыбнуться при виде внучки? Это же поменяло бы всё. Но бабушка не способна была просить, она могла лишь требовать. Мама тоже стала вести себя как-то странно: старалась попозже вернуться с работы и пряталась в своей комнате, ссылаясь на головную боль.

— Я так устала, Юля, если бы ты знала, — говорила она дочери. — Те месяцы, что я моталась в больницу, высосали из меня все силы. Хорошо, что есть ты и можешь помочь. В конце концов, благодаря бабуле ты выросла и в институт поступила. Болезнь же когда-нибудь отступит, мама поправится и опять будет жить у себя…

Юля слушала мать и не верила ни одному её слову. Надежды на восстановление бабушки не было, это ей Танькин отец сказал, а ещё посочувствовал, потому что его бывшая пациентка настолько «не подарок», что они всем отделением её выписку праздновали.

Но это всё лирика, а реальность такова, что надо готовить завтрак и накормить всех домашних.

Юля сварила кофе на троих, нарезала хлеб, сделала бутерброды с ветчинной колбасой и почувствовала тошноту. Да и желудок побаливал второй день, тяжесть с ночи не отпускала. Волновать родителей жалобами на плохое самочувствие не хотелось, и она, выпив горсть таблеток, решила ничего не говорить. Пока мама с папой завтракали, Юля помогла бабушке с утренними процедурами и, отметив, что её больше ничего не беспокоит, быстренько оделась и убежала на занятия.

Ко второй паре неприятные ощущения в животе возобновились, даже отпрашиваться в туалет пришлось. И это с зачёта! Но что поделаешь, когда тошнит. Опорожнив желудок, Юля разжевала две таблетки анальгина с четырьмя но-шпы. Во рту всё онемело, а отвратительный вкус вызвал новый приступ тошноты.

— Юль, тебе плохо? — участливо спросила непонятно откуда появившаяся в туалете Таня. Юле было так нехорошо, что она даже не заметила, как та вошла.

— Тошнит, живот болит, — ответила Юля, тяжело дыша. — Цикл сбился, наверно. Так не вовремя всё, так не вовремя, — посетовала она.

— Как говорит мой папа, происходит только то, что должно происходить. Все начинается вовремя. И заканчивается тоже.

Юля вымученно улыбнулась.

— Шутник твой папа, я надорвалась, наверное, бабушку таскать приходится, а она не пушинка.

— Давай после пар к врачу сходим, — предложила Таня. — Меня, кстати, препод тебе на помощь послал, считает, что зелёный оттенок щёк и тёмные естественные тени под глазами тебя не красят.

— Пошли на занятие, нам сдавать ещё, — обречённо махнула рукой Юля.

Она сдала зачёт, хотя и не так хорошо, как могла бы, но это было не важно, боль в животе не проходила, а наоборот — усиливалась. Ещё одну пару Юля просто не выдержала бы, а потому решила отпроситься.

Но преподаватель латинского языка отпустила Юлю только с условием предоставления справки из студенческой поликлиники.

— Я не доеду автобусом до этой чёртовой поликлиники, — сказала она подруге. — А денег на такси у меня нет, да и уезжать так далеко от дома совсем не хочется, как потом возвращаться? Мне ведь там не помогут, даже и пытаться не станут. Господи, что же делать? Послезавтра зачёт по латыни. Кто придумал ставить зачёт тридцать первого декабря?

— Ты права, если бы дело было только в справке… но нужна-то реальная помощь, на тебя смотреть страшно, — сочувственно произнесла Татьяна. — Юль, твой отец на работе?

— Конечно, он раньше шести-семи часов домой не возвращается.

— Ну вот и пойдём к нему.

— Тань, он кардиолог, а у меня живот, да и волновать его не хочется, и так проблем хватает. — В этот момент Юля чуть не согнулась пополам от боли.

Таня подхватила её, чтоб та не упала.

— Он может вызвать хирурга на себя… Хотя… — Таня стукнула себя ладонью по лбу. — С таким же успехом мы можем пойти в хирургию. Всё, Лапина, решено, тут рядом совсем, а отца твоего они сами пригласят, если нужно будет.

Кое-как Татьяна довела подругу до приёмного отделения хирургии и, попросив дородную тётку убрать сумку с вещами, усадила её на освободившееся место. Народа, ожидающего осмотра врача, была много, но тут был хоть какой-то шанс на помощь.

— Юлька, жди, я сейчас мигом всё организую.

С этими словами Татьяна скрылась за дверьми кабинета, несмотря на возмущения людей, сидящих и стоящих в очереди. Но вышла она оттуда так же быстро, как вошла, и показав Юльке жест, что всё под конторлем и в порядке, рванула в сторону отделений.

И вдруг случилось чудо. Боль прошла. Юля прислушалась к своим ощущениям — нет, больше ничего не болело и тошнота отступила. Захотелось встать и уйти домой. Сдержало от этого опрометчивого шага Юлю только то, что Танька её потеряет, а поступить так с подругой будет подло. Юля подумала, что надо бы пойти найти её, но хирургический корпус довольно большой, и где находится Татьяна — ей неведомо. Юля попыталась встать и не смогла, теперь болело не только в боку, а везде, и слабость зашкаливала. Ей стало себя так жалко, что она готова была расплакаться. Только это, увы, не поможет.

Соколовскому жутко хотелось крепкого чая. Кофе он, кажется, за прошедшую ночь перепил, даже вспоминать об этом растворимом пойле индийского производства из коричневой банки было противно. Он вошел в свой кабинет и развалился на стуле. Отдых в несколько минут ему был просто необходим, да и ноги после трёхчасовой операции гудели. До конца рабочего дня оставалось всего каких-то пару часов, а потом… Потом его ждёт нормальный ужин и тёплая родная постель. И никто не посмеет потревожить его до самого утра. Не жизнь, а малина.

Иван налил в литровую банку воды и включил кипятильник. Сейчас насыплет ложечку или две краснодарского красного чая, подаренного одним из пациентов, подождёт минут пять, и можно будет наслаждаться бодрящим ароматным напитком.

Вода забулькала и закипела, но насладиться процессом приготовления чая он не успел, так как дверь его кабинета распахнулась и в неё буквально влетела Татьяна Черникова.

— Иван Дмитриевич, срочно нужна ваша помощь, — пытаясь отдышаться, затараторила она. — Юльке плохо.

— Пальто на диван положи, пока старшая сестра его не увидела. И где сама Юля? — Он пальцем показал, где следует оставить верхнюю одежду, удивляясь, как Таню не тормознули в холле, ведь пальто с огромным воротником из чернобурки висело у неё на руке.

— В приёмном Лапина, у неё тошнота, рвота была и живот болит, короче, все признаки аппендицита, — безапелляционно изрекла Татьяна.

А Иван чуть не подпрыгнул от такой наглости.

— Или перфорация язвы желудка или двенадцатиперстной кишки, или панкреатит, или беременность маточная или внематочная, воспаление придатков или пищевое отравление, или, может быть, болезнь почек. Мала ты ещё, чтобы вот так сходу диагноз ставить, — зло произнёс Соколовский, понимая, что ему не только чай не светит, но и попасть домой через пару часов тоже не получится. — Пошли к твоей Лапиной.

Таня за ним еле поспевала, но Иван Дмитриевич не обращал на это никакого внимания. Все мысли были о Юле. Он, конечно, надеялся увидеться с ней, только не в роли пациентки, а потому злился. Нельзя сказать, что скучал по ней. Нет. Просто, когда вспоминал её, на душе становилось теплее.

Юля поднялась с кушетки, как только завидела его. А он заметил нездоровый румянец, синяки под глазами и расширенные от боли зрачки.

— Совсем плохо, Юль? — спросил, и вдруг, подчиняясь неразумному порыву, обнял, прижал к себе, а она заплакала.

Соколовский чувствовал её страх, смешивающийся с отчаянием, болью, безысходностью и неизвестностью. Неправильным казалось то, что с девочкой из благополучной семьи рядом не было родителей. До Юлиного отца он так и не смог дозвониться: домашний телефон был занят, а рабочий взяла Светлана и сказала, что Лапин давно ушёл домой, там с тёщей что-то случилось.

Вот этого говорить Юле было никак нельзя. Наоборот, требовалось, чтобы она собралась, не раскисала и не жалела себя. Ей предстояла операция, избежать которую не представлялось возможным.