Кривые зеркала

Часть 14

Бабушка умерла в начале марта. «Отмучалась», — сказал отец. Сказал спокойно, с облегчением. А вот для Юли бабушкина смерть стала настоящим горем, потеря дорогого человека выбила из колеи. За последние два месяца Юля опять изменила своё отношение к бабуле. Негатив ушёл, теперь ей было безумно её жаль — раньше она вела полноценную жизнь, был грамотной, умной и на хорошем счету, а теперь только ела и спала, не узнавая никого из семьи. Повторный инсульт у Зинаиды Константиновна произошёл прямо перед выпиской Юли из больницы, поэтому она и не застала ни вспышек гнева, ни беспричинного плача, ни стонов и криков среди ночи — бабуля стала тихой. И умерла тоже тихо, во сне. Эта смерть стала первой потерей в Юлиной жизни, и как бы она не старалась не винить себя в том, что случилось, ничего не получалось. Если бы она послушалась маму и не поехала в колхоз, если бы не встала в позу отстаивая свои права, бабуля бы не оказалась в том месте, не подвернула бы ногу, не упала бы, не сломала бы шейку бедра, и много-много ещё всяких «бы».

Но теперь всё закончилось. И родного, близкого человека, растившего её с самых пелёнок, больше нет. Юля плакала горько, искренне, совершенно не обращая внимания на то, как выглядит со стороны. Мама же не проронила ни одной слезинки, заботясь лишь о том, чтобы организовать достойные похороны.

— Скорбь не бывает правильной или неправильной, она для каждого своя, — говорил Юле папа, обнимая и целуя дочь в макушку. — Для горя нет временных рамок, но оно отступит, вот увидишь.

Юля верила и очень удивлялась реакции матери, которая сама обзвонила подружек, попросила помочь обмыть тело, подготовить всё к похоронам и приготовить поминальный обед.

Когда обтирали мёртвое тело влажными тряпками, бабушка издала несколько звуков, похожих на выдох. Юля вздрогнула и бросилась к ним, думая, что бабуля жива, но её попросили отойти и не мешать — это остатки воздуха покидали легкие.

Мамины подруги тихо переговаривались и тоже были согласны с тем, что Зинаида Константиновна отмучалась. Юля хоть и плакала по бабушке, но понимала, что они правы. Мама же утверждала, что не почувствовала ничего, кроме облегчения.

— У меня даже слёз нет, — говорила она перед похоронами. — Я ужасная дочь, но я не могу плакать и сожалеть.

— Это придёт позже, горе всё равно выплачется, его невозможно держать внутри, — объяснял ей отец, обнимая за плечи. — Ты просто устала, Наташа. Ухаживать за больным недвижимым человеком сложно, у тебя есть свои потребности и желания, которые ты подавляла всё это время, потому и реакция такая. Да и для матери твоей это давно не жизнь, смерть для неё просто избавление от страданий.

Вот такая обстановка царила в доме. В квартире бабушки, где последние месяцы жила Юля, кипела работа: мамины подруги что-то варили, жарили, складывали готовое в тазики и радовались холодному марту, потому что всё приготовленное можно было поставить на подоконники, открыть окна — и ничего не испортится до похорон.

На прощание с Зинадой Константиновной народа пришло много. Мамины коллеги во главе с директором и с бабушкиной школы человек двадцать. Они тихо переговаривались, рассказывая какая замечательная была Зинаида Константиновна, сколько она сделала для города и для страны, выпустив столько учеников, многие из которых теперь занимают важные должности. И некоторые из них даже пришли проводить свою любимую учительницу в последний путь. Коллеги бабушки сожалели о том, что она пожертвовала работой ради внучки, а ведь могла бы выпустить ещё не один класс.

Только с папиной работы никого не было, вернее, на вынос тела заглянул Танин отец, выразил соболезнования и ушёл на лекцию. Таня же не отходила от Юли с самого утра, но на кладбище не поехала, осталась в квартире мыть полы.

Ровно в двенадцать пришли автобусы, заказанные заказанные городским отделом образования, и катафалк, в котором разместились ближайшие родственники рядом с гробом.

На кладбище звучали речи, потом наступил момент прощания. Мать подтолкнула Юлю к гробу, шипя в ухо, что бабулю надо поцеловать в лоб. Юля прикоснулась губами к ледяной коже и чуть не упала — так у неё закружилась голова. Хорошо, что рядом оказался отец, он и отвёл её в сторонку.

Наконец гроб был опущен в могилу. Все присутствующие потянулись бросить горсть земли на крышку, а копщики взялись за лопаты, нетерпеливо перетаптываясь чуть в стороне.

Мама сунула Юле в руки большую сумку и стала раздавать печенье и конфеты, а ещё неподрубленные носовые платочки — на память. Звучали слова соболезнования, но многие присутствующие, отойдя от могилы, говорили о чём-то своём, обсуждали расписание уроков, учеников бездельников, подготовку к майским праздникам и что-то явно весёлое, отчего смеялись, прикрываясь всё теми же платочками.

Под стук промёрзшей земли, падающей на крышку гроба, Юля недоумевала, зачем они все пришли, им же наплевать на бабушку. Но эти мысли недолго занимали её, потому что холодный мартовский воздух пробирал до костей. Юля почти не чувствовала рук, пальцы одеревенели.

— Выпей, — услышала она знакомый голос Соколовского. — Выпей, а то заболеешь.

Она поставила рядом с собой сумку, которую, оказывается, до сих пор держала в руках, и взяла протянутый ей гранённый стакан, на дне которого плескалась прозрачная жидкость.

— Что это? — спросила она.

— Водка. Пей не раздумывая, одним махом, — приказал Иван Дмитриевич.

Промелькнула шальная мысль, что из его рук Юля выпила бы даже яд. Жидкость обожгла пищевод, дыхание сбилось, но в желудке моментально образовалось тепло, постепенно распространяющееся по всему телу.

Копщики орудовали споро и вскоре поставили на поднявшемся холмике крест, а к нему проволокой прикрутили табличку с именем и датами рождения и смерти. Мама снова полезла в сумку, неодобрительно глянув на Ивана Дмитриевича, поддерживающего вмиг захмелевшую Юлю, выудила бутылку водки — копщикам за труды.

Народ потянулся по центральной дорожке к автобусам. Юля шла в самом конце процессии на подгибающихся ногах. В голове стоял шум, и она почти не реагировала на то, что происходит вокруг, даже не заметила, когда вместо Соколовского рядом с ней оказался папа.

Но это состояние длилось не долго, к концу дня Юля не чувствовала ничего кроме усталости. Она сбилась со счёта, сколько раз они с мамой и Татьяной накрывали на стол, сколько посуды перемыли и перетёрли. Она перестала слушать поминальные тосты, повторяющие одни и те же слова, и всё удивлялась тому, что, оказывается, коллеги, ученики, соседи — все любили и почитали бабулю. Вот только за время болезни никто из этих людей не пришёл её проведать и никто не позвонил по телефону узнать, как она себя чувствует.

Когда на улице совсем стемнело, поток желающих помянуть бабушку кончился и за Татьяной пришёл отец. Юля с мамой на автомате домывали посуду, а отец расставлял по местам мебель. Как добралась до кровати, Юля уже не помнила, но утром проснулась, на удивление, бодрая и с ощущением, что в её жизни теперь всё поменяется. Конечно, бабулю безумно жаль, но, наверное, папа прав — она отмучилась. Они все отмучились…