Кривые зеркала

Часть 13

Настроение у Юли было хуже некуда, она прокручивала в голове ситуацию с бабушкой и винила себя во всём. Если бы она в тот день пожаловалась на плохое самочувствие с самого утра, то могла бы не пойти на лекции, и тогда вовремя померила бы давление бабуле, дала бы таблетку, позвонила бы папе. Логически всё так, но Юля прекрасно понимала, что жизнь не терпит сослагательного наклонения и все её «если» разбиваются о реальность. И даже если бы она не пошла в институт, то её аппендикс мог лопнуть дома, и никто бы не вызвал скорую и посчастливилось бы ей выжить — никому не известно. А ещё папа, услышав её жалобы, мог с самого утра отправить её в хирургию, и бабушке бы всё равно никто не помог…

Эти мысли крутились в голове до самого обеда, до тех самых пор, пока к ней не пришёл папа. Сегодня у него было совсем мало времени. Он чмокнул её в щёку, спросил как дела, а потом убежал, потому что дежурил. Часа через два папа вернулся и принёс бутылку «Боржоми». Пощупав Юле лоб, очень встревожился и спросил, как давно у неё поднялась температура. Юля пожала плечами, целый день ей было жарко и душно, про температуру она даже не подумала. Папа велел побольше пить, обещал переговорить с дежурным врачом и зайти попозже ещё раз.

Дежурный врач пришёл сразу после отца, сделал перевязку, сказал, что шов чистый, а температура поднялась, скорее всего, на нервной почве. Больше Юля его не видела. Она дремала до самого вечера, находясь то ли в полусне, то ли в полуобмороке. К вечеру ей стало немного лучше и она обнаружила, что у неё появилась соседка. Новенькая представилась Валей. Она всё время стонала от боли, держась за правый бок. Юле тоже было не до общения, но соседке она обрадовалась — всё не одна, уже не так страшно.

В палату вошла медсестра с капельницей и установила её рядом с кроватью Валентины.

— Лапина, последишь? — попросила она. Юля лишь головой кивнула, говорить сил не было.

Через какое-то время Валентина перестала стонать, видимо, лекарства подействовали, и обратилась к Юле.

— А ты с чем лежишь?

— С аппендицитом, — прошептала Юля, голос у неё куда-то пропал. Она прокашлялась и почувствовала боль в горле. Только этого не хватало. — Я давно тут, — теперь голос стал хриплым. — С двадцать девятого.

— Бедная, — пожалела её Валентина. — Ты и Новый год встречала в одиночестве? А я повеселилась, мы с мужем с друзьями встречали. Хорошо было, весело и вкусно, правда, результат оказался плачевный, сама видишь. Я ж всё на отравление грешила, пока не пожелтела.

— Оперировать будут? — спросила Юля.

— Да! Там такой врач, — мечтательно закатила она глаза. — Весь из себя красавец, на такого глянешь — и сразу выздороветь поскорее хочется. Так вот он сказал, что утром решат, а пока велел полежать.

— Понятно. А я думала, что меня скоро выпишут, а теперь даже не знаю… Не отпустят, скорей всего, а у меня четвёртого экзамен. — Юле стало так горько, что она расплакалась.

Валентина переполошилась, попыталась как-то успокоить, но Юля отвернулась, накрылась одеялом с головой и пролежала так до следующего прихода медсестры. Перед отбоем та зашла в палату с тележкой на которой были расставлены стаканчики с таблетками, бюкс со шприцами и лежали градусники. Пока она набирала шприц, сообщила о том, что Иван Дмитриевич поменял назначения и добавил антибиотик. Пожелав Юле и Валентине спокойной ночи, выключила свет и ушла.

Валентина уснула практически сразу, негромко похрапывая во сне, а вот Юле не спалось. Думалось о разном, но больше всего о бабуле и об экзамене. И Татьяна сегодня не приходила, странно. Но Юля понимала, что если Татьяна встречала Новый год с молодым человеком, то ей совсем не до визитов к подруге. Ещё она придумала план, как ей попасть на экзамен. Надо как-то договориться с Иваном Дмитриевичем, чтобы он отпустил её из больницы на полдня. Ей до кафедры идти меньше квартала. Она бы сдала и вернулась. Вполне реально. С этими мыслями Юля и погрузилась в сон.

Проснулась она оттого, что стало невыносимо жарко и сны мучали: дом какой-то снился полуразрушенный, полный нелюдей или духов, и ребёнок, которого ей во что бы то ни стало надо было спасти от чудовищ. Они уже тянули к ней руки — страшные, костлявые, изуродованные, — пытаясь вырвать мальчика, а он прижимался к ней всем своим тельцем и повторял: «Не отдавай меня, мама!» Юля закричала в ужасе и проснулась.

— Тихо, тихо, девочка, всё хорошо. Это был сон, — над ней склонился Иван Дмитриевич. — Моя бабушка говорила: «Ночь прошла и сон пройдёт». И ты скажи так. Ночь, если быть честным, ещё не прошла, но сон уже в прошлом. — Он провёл ладонью по её щеке, залитой слезами, а потом по лбу, покрытому испариной. — Я свет включу, тебе перестелить надо. И пойдём в перевязочную, шов посмотрю, лёгкие прослушаю, надо причину температуры найти.

Юля лишь головой кивнула.

— Хорошо, — прохрипела она.

— А вот и причина, — сказал Иван Дмитриевич и довольно потёр руки, как-будто Юлино карканье звучало для него музыкой.

Он вышел из палаты и позвал медсестру. В пустом коридоре голоса слышались очень чётко.

— Марина, Лапиной постель перестелить надо.

— А я при чём? Это санитарки дело, — услышала Юля раздражённый голос медсестры.

— Санитарка где? — В голосе Соколовского была сталь.

— А я знаю? Полы помыла и ушла. Иван Дмитриевич, в отделении тихо, спят все, неужели эта постель до утра не терпит?

— Ключи от санитарской у тебя?

— Есть и у меня.

— Неси свежую постель. Санитарку, как появится, отправь ко мне.

Он вернулся в палату.

— Юль, рубашку сними, она мокрая. У тебя запасная есть?

Юля отрицательно покачала головой, сгорая от стыда, хотя вроде бы Иван Дмитриевич и не предлагал раздеться при нём.

— На батарею повесь, она горячая, высохнет быстро. А сама подходи в перевязочную, я тебя там буду ждать.

Он ушёл, а Валентина, повернув голову к Юле, произнесла:

— Строгий какой! Он меня и принимал.

— Так это его палата, — запахивая халат, ответила Юля. — Вам повезло, Соколовский очень хороший врач.

— Он ко всем молоденьким девочкам неровно дышит, или только к тебе? — неожиданно спросила Валентина, хитро прищурившись.

Её слова задели Юлю, обсуждать Соколовского она ни с кем не собиралась, поэтому ответила немного резковато.

— У меня папа в этой больнице работает, они с Иваном Дмитриевичем приятельствуют.

— А-а-а-а… — понимающе отозвалась соседка.

Юля же повесила на батарею рубашку и отправилась в перевязочную.

Иван устал, операция затянулась. Пациент был тяжёлым, но кровотечение ему остановили и внутренние органы подлатали. Оставалось ждать. За пациента теперь отвечали реаниматологи.

Соколовский собирался лечь на пару часов в своём кабинете, но до этого решил проведать Юлю, и если она не спит, поговорить с ней о бабушке. Дурное настроение не способствует выздоровлению, одна температура чего стоит, а ведь не было никаких предпосылок.

Шов действительно оказался чистым, живот мягким, а кожа бархатной. Стало обидно, что на таком идеальном животике у девочки останется шрам. Поймал себя на мысли, что убирать руку совсем не хочется, да и реагирует он на девичье тело совершенно непрофессионально. Хоть бы она этого не заметила, неправильно это. Юля совсем девочка, ей нужно со сверстниками общаться, а не с побитыми жизнью циниками, такими, как он. Однако, как бы Иван не сопротивлялся своему влечению, Юля притягивала его всё больше, да и жизнь, словно издеваясь, сводит их раз за разом, испытывая его на прочность. А что он может предложить этой девочке? Иван был уверен, что лёгких отношений без обязательств она не поймёт и не примет. Так что нечего мечтать о несбыточном и пускать слюни.

Наложив повязку, Соколовский провёл девушку в свой кабинет, поговорить. Завтра на это времени у него не будет.

— Чаю хочешь? — спросил, опуская кипятильник в двухлитровую банку с водой.

Она кивнула.

— Пока закипит, прослушаю твои лёгкие и гляну горло.

После проведённого осмотра произнёс:

— Ангина у тебя, тёплое питьё в самый раз. — Он заварил чай прямо в банке, сыпанув целую жмень заварки, и, достав из шкафа две кружки, налил чай себе и Юле. — Погоди, пока остынет, потом пей, печенье бери, оно сухое, тебе можно.

Юля улыбнулась, глядя ему в глаза, но потом взгляд её упал на руку с широким обручальным кольцом на безымянном пальце, и улыбка пропала. Она отхлебнула из кружки чай и закашлялась.

— Горячий, — пожаловалась Юля.

— А я предупреждал! — попытавшись казаться строгим, сказал Иван. Но увидев расстроенное Юлино личико, тут же вернулся к прежнему заботливому тону. — Скучала в новогоднюю ночь? — спросил он и сам же ответил. — Скучала. Мы вот с женой у моих родителей встречали, там наш сын живёт. Тебя, как я понял, тоже бабушка вырастила?

Юля кивнула и всхлипнула.

— Был я у вас и бабушку твою видел. Тридцатого заходил, твой папа попросил помочь обработать пролежни. Я очень уважаю твоего отца, потому и пошёл.

— Она умирает? — прошептала Юля.

— Да, — произнёс он. — Никто в этом не виноват, но такова жизнь. Молодые могут умереть, а старые должны. Я не циник, хотя столько раз сталкивался со смертью, что не стать циником просто невозможно. Ты поймёшь, потом. Но к своим родным особое отношение. Ты же любишь бабушку?

— Люблю, — тяжело вздохнула Юля. — Правда, последнее время мне казалось, что я её ненавижу. Теперь сама себя за это казню. Я не желала ей смерти, и чтобы она так мучилась, я тоже не хотела.

— Даже не сомневаюсь. Зато результатом твоего самоедства стала ангина. — Он вздохнул, и в его глазах промелькнул озорной огонёк. — А теперь твои мама с папой скажут, что это я тебя лечил плохо и в моём отделении бардак и сквозняки.

Он знал, что этого никогда не произойдёт, но очень хотелось вывести Юлю на эмоции.

— Не скажут, — потупила глаза она.

— Меня тоже бабушка с дедом вырастили, любили, баловали, пытались дать всё то, чего не додали родной дочери, то есть моей маме. А потом разбились в аварии, дед умер на месте, а бабуля на столе у отца. — Он помолчал немного и продолжил. — Вот так бывает. Мне тринадцать лет было, жизни тогда без них не мыслил, переживал жутко. И в хирургию пошёл, чтобы доказать отцу, что я бы бабулю спас. Врал сам себе, отец мой очень хороший хирург, и он тогда сделал всё, что мог. — Иван подвинул к девушке печенье. — Ты ешь, в чае размачивай и ешь, тебе силы восстанавливать надо.

— Спасибо. — Юля надкусила печенье. — Даже не знаю, что сказать… Мне жаль, мне действительно жаль, — не поднимая головы произнесла Юля.

— Потом пришлось привыкать жить с родителями… — не обращая внимания на её реплику, продолжил рассказ Соколовский. — Но это другая история. Людей надо прощать. Всех, а особенно родных, помнить только светлое, чтоб душу грело. Ведь было же хорошее в ваших отношениях с бабушкой, точно было, а потом ты выросла, появился свой взгляд, своё суждение. Конфликт поколений был, есть и будет. Потому детей должны воспитывать родители, а бабушки с дедушками только играть, любить и баловать. Но, увы, так не получается, отчасти потому, что родители всегда заняты, а отчасти потому, что бабушки и дедушки, не реализовавшись в родительстве, пытаются компенсировать упущенное на внуках. — Иван тяжело вздохнул, думая о том, что именно это и происходит в его жизни.