Кривые зеркала

Часть 31

Юля только что прибежала на работу после занятий, не забыв заглянуть в столовую, где милая буфетчица оставила ей пять порций пюре с котлетами. Переступив порог отделения, в первую очередь направилась в кабинет заведующего — кормить. Ивана на месте не оказалось. Юля поставила контейнер с едой на стол и заметила сложенную газету. Это оказался последний номер «Правды», которую она читала раз в неделю только для политинформации. Но сейчас от нечего делать Юля взяла газету в руки, развернула и ахнула: прямо на первой странице была фотография Соколовского. Естественно, статью о нём она не могла оставить без внимания.

«Самое сложное — когда хочешь помочь человеку, а не можешь. Бывают травмы, заболевания, состояния несовместимые с жизнью. Пытаешься что-то сделать, но, к сожалению, не всё в наших силах. Это и есть самое сложное — пережить момент, когда ты сделал всё, но не спас, не помог… Это миф, что врачи ничего не чувствуют. К смерти нельзя быть равнодушным. Душа врача не черствеет, она просто изначально либо есть, либо её нет. Наверное, это самое тяжёлое в нашей профессии — осознание, что не всегда можно человека спасти. Вот представьте: поступает по скорой тяжёлый пациент, ты борешься за его жизнь, иногда по нескольку часов, но все твои попытки помочь не дают результата, и ты прокручиваешь в голове всё снова и снова, ищешь ошибки, недочёты и думаешь, что упустил. А когда человек выживает, выздоравливает — это удовлетворение, радость…»

Юля держала в руках газету и перечитывала статью об Иване снова и снова. Как же хорошо и правильно он сказал. Она испытывала ни с чем не сравнимую гордость, потому что этот человек — её человек. Самый лучший, самый любимый, и вообще, во всём самый-самый!

Юля решила, что ей нужно срочно купить этот номер газеты, а то и не один. Пусть лежат дома, чтобы и самой время от времени перечитывать, а позже детям показывать — на фото Иван был таким красивым… Мысль о детях её не напрягла и не испугала, хотя с Иваном они ещё об этом не говорили.

Юля аккуратно положила газету на стол фотографией кверху, а сама побежала в соседний корпус в киоск “Союзпечати”.

Иван вышел из операционной. Хотелось сесть, вытянуть ноги и закрыть глаза хоть на несколько минут. День сегодня какой-то сумасшедший. Четыре операции подряд и все тяжёлые, особенно вот эта. Тяжёлая и бесполезная, потому что брюшную полость вскрыли, вычерпали вязкую, невероятно зловонную желеобразную субстанцию, продуцируемую разлагающейся опухолью, оценили степень поражения кишечника, печени, поджелудочной железы и брюшины, промыли раствором сулемы и зашили. Всё. Сколько проживёт его пациентка и что он скажет родственникам — вот в чём вопрос. А ведь у неё ребёнок маленький совсем, да и женщина молодая, сорока ещё нет.

Голова гудела, поясницу он просто не чувствовал, и этот ужасный запах пропитал его, кажется, насквозь. Надо срочно принять душ. Вслед за ним в душевую вошёл его ассистент.

— Зря мы её вскрыли, — произнёс он.

— Зря… — ответил Иван. — Но кто ж знал, мы на холецистит шли.

— Ага, но ты решил делать срединную лапаротомию, как чувствовал.

Иван не ответил. Вытерся больничным полотенцем, оделся и пошёл к себе. Дверь в кабинет оказалась открыта. Он удивился, но вспомнить, запирал ли её на ключ, не смог. Возможно, что сам забыл второпях.

Войдя в свой собственный кабинет, Иван остолбенел, ему даже показалось, что он перепутал отделения и вошёл не в свой кабинет. Но нет, кабинет был совершенно точно его: в стеллаже стояли именно его книги по хирургии, и продавленный диван с царапиной на подлокотнике ни с каким другим перепутать невозможно. И стол его, но за ним почему-то сидела Светлана, а перед ней стоял открытый контейнер, в котором Юля приносила ему еду. И почему-то Светлана за обе щёки уплетала его котлеты!

— Что ты здесь делаешь? — возмутился Иван, позабыв про удивление.

— Ем, — совершенно спокойно произнесла она. — Кстати, очень неплохо, хоть и из столовой. Котлеты вообще супер, а вот в пюрешку можно было масла добавить.

— Ты, случайно, не приборзела? — поинтересовался он совершенно спокойно, а на её лице расцвела ехидная улыбка.

— А что, нельзя? Ванечка, я не к чужому человеку в гости зашла, а к собственному мужу. А тут такая роскошь и явно твоя. Так почему я не могу взять то, что принадлежит тебе? Я голодная после работы, а ты глава семьи, который обещал меня холить и лелеять, но, вот беда, обещания не сдержал. И всё, что я могу от тебя взять, это пара котлеток. Не беспокойся, любимый, я тебе две оставила. Знаешь, в твоём возрасте много есть вредно, можно форму потерять. — Света промокнула рот салфеткой и демонстративно положила её запачканной стороной прямо на портрет Ивана в газете.

— Ну ты и стерва, — произнёс он.

— Так ты меня за мою стервозность и любил, именно за то, что ниц перед твоей смазливой мордой не падала. А теперь ты меня любить будешь за то, что позволяю общаться с сыном. Думаешь, он в восторге от твоих похождений?

— А от твоих?

— А я раскаялась и исправилась. Раскаявшийся грешник — почти святой. — Она усмехнулась. — В общем, Ванечка, кончай бузить и возвращайся в лоно семьи, а я сама тебе котлетки покупать стану, правда, не в таком количестве, лишних денег на откорм борова у меня нет, но парочку на ужин, так и быть, получишь. — Она встала из-за стола и поглядев на испорченную газету, сделала вид, что раскаялась. — Прости, я тут твою рожу слегка испортила.

С этими словами она подхватила сумочку и направилась к двери. Проходя мимо Ивана, она чмокнула его в щёку. Он непроизвольно потёр рукой то место к которому прикоснулись губы Светланы, и на пальцах остался жирный алый след.

— Добрый вечер, Юленька, — услышал он за спиной голос жены. — Спасибо за ужин.

Иван выскочил в коридор и наткнулся на ошарашенную Юлю. Схватил её за плечи и, глядя в глаза, произнёс:

— Это не то, что ты думаешь.

Она не отвела взгляд, только повела плечами, скидывая его руки.

— Иван Дмитриевич, у вас помада на щеке, сотрите, а то неудобно как-то, а я пойду работать, мне пора. И ещё. Статья мне очень понравилась, я даже себе газеты купила.

С этими словами Юля ушла, а Иван устало прислонился к стене. Надо бы побежать, догнать её, объяснить всё, но сил совершенно не было. Потом, всё потом… Но дежурство выдалось редкостно тяжёлым. Иван видел Юлю в операционной ещё трижды, даже провёл с ней в одном помещении несколько часов, но от этого легче не становилось. Поговорить им не пришлось, а под утро он просто вырубился, едва присев на диван, а когда проснулся — уже начинался рабочий день и Юля убежала на занятия.

Юля с Таней шли из одного корпуса в другой. Времени до следующей пары было предостаточно, поэтому Юля забежала в столовую и отменила свой заказ на завтра, решив, что больше не станет таскать Ивану еду. Справлялся же он как-то до того, как она придумала такой способ его поддерживать. Хотя зачем врать, ей самой нравилось то время, когда они садились и ужинали вместе перед ночным дежурством. Ел Иван много, особенно когда было что есть. И это не удивительно, он крупный мужчина в самом расцвете сил и с очень тяжёлой работой. Но вчера её унизили, и пережить этого она не могла, как ни старалась.

— Что у тебя случилось? — спросила Таня, понимая, что подруга чем-то очень расстроена.

— Я тону… — ответила Юля.

— А если конкретней? — настаивала Татьяна.

И Юля рассказала ей о произошедшем накануне. Татьяна задумалась и не торопилась с ответом.

— Я знаю, о чём ты молчишь, — грустно сказала Юля. — Думаешь, что мне пора послать его куда подальше и встречаться с кем-нибудь другим, хотя бы для того, чтобы понять себя.

— Правильно мыслишь. Юля, не дело это. Соколовские объявили тебе войну. Я говорю не только о Светлане. Есть ещё родители Ивана, его отец большая шишка в Горздраве. Подумай сама, ты против них выстоишь?

Юля покачала головой.

— Нет, наверно, нет.

— Так что ты творишь?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что я должна быть гордой или такой, как моя мама. Но я не такая. Знаешь, чего я больше всего боюсь? Я боюсь, что он однажды придёт и скажет, что всё, это последняя встреча, что он сломался, не выдержал давления. Я представляю, как это произойдёт: что он скажет мне и что я ему отвечу.

— А что ты ему ответишь? — спросила Таня. — Если такое произойдёт, конечно.

— Ничего не отвечу, отпущу, хотя он ведь не мой. Это я его, а он их: сына, матери, отца, Светланы… Да чей угодно, только не мой. И для меня проблема не в его семье, а в нём самом, в его чувствах ко мне… Даже не так. Проблема в моих чувствах к нему. Я люблю его. Люблю каждой клеточкой моего организма. Я живу своей любовью, не его, а своей. Я не смогу жить, если у меня отнимут мою любовь. И потому я тону. Это дорога в одну сторону, обратного пути нет.

— Кто тебе утонуть-то даст? Мы ж на врачей учимся, чтобы всяких там утопленников спасать. — Таня обняла подругу. — А если обратного пути нет, то можно найти тропинку и идти вперёд, даже если кажется, что стоит знак “Стоп”, висит кирпич и нет дороги, потому что это тупик.

— Да-а-а, — в глазах Юли блеснул огонёк, — с такой подругой захочешь утопиться, а она за волосы и на берег.

— Конечно, я ж в реаниматологи пойду, — невозмутимо произнесла Таня.

— А я в хирурги.

— Из-за него, что ли?

— Нет, я с таким настроем в институт поступала.

И тут Юля была совершенно честной: к выбору специализации Соколовский не имел никакого отношения, это было её — и только её! — решение. И сейчас она всё будет решать сама, стоит ли продолжать отношения с Иваном, или послушать совет подруги и обратить внимание на кого-то другого. Но об этом она подумает завтра, а сейчас её ждали занятия.