Кривые зеркала

Часть 5

Не успела Юля войти в квартиру, как раздался телефонный звонок.

— Где тебя черти носят? — кричала бабушка в трубку, а у Юли от её голоса резко упало настроение и разболелась голова. — Вот ты мне объясни, как можно уйти из дома и не сообщить, куда и на сколько ты идёшь? У меня давление, скорая только что уехала, а ты… Да слов от возмущения у меня нет. Где ты была?!

Может быть, если бы Юля слышала всё это впервые, то отреагировала бы как-то иначе, но к истерикам бабушки она давно привыкла, и кроме раздражения никаких чувств стенания по телефону не вызывали.

— Я гуляла с подружкой, — ответила Юля. — И кстати, я звонила и домой, и тебе, автомат сожрал две копейки, пришлось десять закинуть, но никто не ответил — ни мама, ни ты. Тогда я позвонила папе на работу, так что разрешение на общение с Татьяной я получила.

— Много он понимает, твой отец, — начала свою песню бабушка, и Юля рассердилась окончательно.

— Прекрати, пожалуйста! Ба, мне надоело слышать гадости про папу в твоём исполнении. Чем он не угодил вам с мамой?

Юля готова была идти до конца. Выяснить, откуда взялся жуткий негатив по отношению к папе и добиться справедливости. По телефону это даже было проще сделать, потому что бабушка не сверлила её своим тяжёлым взглядом.

— Ой-ой, мне плохо, сердце. — Бабушкин голос сразу сделался больным и слабым. Но не надолго — через секунду в нём опять появились командирские нотки. — Всё, я пойду вызову следующую бригаду. А ты не доводи меня, Юля! Вот умру — на твоей совести моя смерть будет…

Бабушка замолчала, но трубку не повесила, видимо, ожидая Юлину реакцию.

— Вызывай, может, тебя в кардиологию положат. Папа тебя обязательно подлечит, так что настаивай на госпитализации.

Юля уже собиралась закончить разговор, как услышала ставший снова ровным голос бабушки.

— Мать В БСМП, в гинекологии, сходи забери её, помоги до дому добраться. Я не могу, у меня давление и сердце. Я тут и так испереживалась вся.

Наконец, не дождавшись от внучки желаемой реакции, она отключилась. А Юля никак не могла поверить её словам и стояла как громом поражённая. Получается, мама всё же избавилась от ребёнка? Вот так просто, никому ничего не сказав, никого не предупредив…Решила всё сама и сама же туда отправилась, а теперь иди и забирай её!

Промелькнула мысль позвонить отцу, он же там, рядом, в той же больнице, только в другом корпусе, но представив, что может из этого выйти, Юля предпочла оставить его в неведении.

Идти никуда не хотелось, даже видеть маму после того, что она сделала, было противно. Однако дочерний долг победил, и Юля, пусть и нехотя, отправилась в стационар.

Предчувствие неотвратимо приближающейся катастрофы мучило девушку всю дорогу до отделения экстренной гинекологии. Дошла она быстро, минут за пятнадцать, и почти столько же простояла у входа в отделение, всё никак не решаясь толкнуть дверь.

Сзади послышались быстрые и уверенные, явно мужские шаги, а потом чья-то ладонь опустилась на плечо. Юля подняла голову и столкнулась взглядом с Иваном Дмитриевичем.

— Что ты тут делаешь, Лапина? Или я тебя на работу не взял, так ты решила сюда устроиться?

Юля покачала головой, сил говорить или объяснять что-то просто не было, да и чувство стыда давило. Как она может сказать постороннему человеку, что пришла за мамой, которая избавилась от ребёнка? Это мерзко и очень стыдно. В горле встал комок, а на глаза навернулись слёзы.

— Юль, ну что ты, право? — Он улыбнулся, взял её за плечи и наклонился, глядя прямо в лицо. — Колись давай, что за горе у тебя такое, помогу чем смогу.

— Жарко просто. — Она зажмурилась, потому что врать, глядя Ивану Дмитриевичу в глаза, совесть не позволяла. — А вы тут какими судьбами?

— Я на консультацию. Сегодня день абортов, одна начинающая врач подозревает, что во время процедуры перфорировала стенку матки, и кюретка вошла в брюшную полость. Если это так — придётся оперировать, ушивать.

— Ужасно, — подавленно произнесла Юля.

— Так бывает, — спокойно ответил он. — Со временем и не с таким столкнёшься. Так что привело тебя сюда?

— Мне надо забрать маму домой. — Юля говорила опустив голову, ожидая справедливого осуждения с его стороны. Ей было так стыдно, что Юля хотела провалиться сквозь землю. Но Иван Дмитриевич или не замечал её смятения, или благородно делал вид, что ничего не видит, он просто открыл дверь в отделение, пропуская её вперёд. — Пойдём со мной, будет быстрее. У мамы фамилия Лапина?

— Да.

Он направился к постовой сестре, спросил её о чём-то, потом взял историю болезни и прошёл к одной из палат.

— Юля, нам сюда, не отставай, а то персоналу может не понравиться, что по отделению посторонние без халата ходят.

Иван снова открыл дверь, позволяя войти. Палата оказалась большой, просто огромной. Справа и слева от двери вдоль стен стояли восемь коек, и все были заняты. Но не это поразило Юлю, а тишина, гробовая тишина, периодически прерываемая тихими всхлипами.

— Кто тут Соколова и Лапина? — спросил Иван Дмитриевич, и на его голос обернулись две женщины: одна совсем молоденькая, почти девочка, а другая — мама.

Юля сразу бросилась к матери, присела на краешек кровати, рассматривая старую застиранную больничную сорочку, на которой даже рисунок нельзя было рассмотреть. Отметила и разорванную горловину, и невероятную бледность лица матери, и испарину, покрывшую лоб. И вдруг в Юле проснулась жалость. Убрав пальцами пряди влажных волос, вытерла мокрые дорожки слёз со щёк мамы и обняла её. Это было правильно, потому что иначе никак нельзя. А мама дрожащей рукой гладила её волосы, качала головой и плакала.

— Может, воды? — спросил Иван Дмитриевич.

— Нет, спасибо. Кто вы? — Мама переводила взгляд с дочери на мужчину в белом халате и явно недоумевала.

— Я заведующий экстренной хирургией Соколовский Иван Дмитриевич, меня на консультацию к Соколовой вызвали. Вашу дочь встретил случайно у входа в отделение. Если с вами всё хорошо, то переодевайтесь, пишите расписку, что претензий к персоналу не имеете, и идите домой, если будут какие-то осложнения — немедленно вызывайте скорую.

— Спасибо вам, Иван Дмитриевич, — поблагодарила Юля.

— Учись как следует, — ответил Иван и подмигнул ей. — Очень надеюсь, что до второго семестра тебя не увижу, а там жду, как договаривались.

Дальше он занялся своей пациенткой, и пока мама писала расписку и переодевалась, Юля старалась уловить то, о чём Иван Дмитриевич говорил с Соколовой.

Девушка плакала, убеждая, что у неё ничего не болит, а вот остаться до завтра она в стационаре не может, потому что дома её ждёт крошечная лялька, четыре месяца всего, а свекровь сутки с ребёнком нянчиться не будет. Её и так всего на полдня отпустили, а уже вечереет. Иван же щупал её живот, считывая гримасу боли на лице девушки. Потом пришла молодая врач, и они забрали Соколову в смотровую.

Юле так и не удалось узнать, чем закончилась эта история, потому что как только мама была готова, они ушли из отделения, поймали машину и уехали домой.

Пока мама разговаривала по телефону с бабушкой, Юля готовила ужин. Пока крутилась у плиты, всё думала о тех женщинах, которых ей довелось сегодня увидеть. Их было восемь, следовательно, и не родившихся детей тоже восемь. Сколько горя, боли и безысходности читалось на их лицах — страшно! Было жалко всех: и не родившихся малышей, и горе-матерей, убивших, хоть и чужими руками, собственных детей. И пусть каждая из них нашла для себя какое-то оправдание, будь то отсутствие жилья, пьющий муж, нехватка денег, наличие других детей и так далее — для Юли это оправданием не было. Хотя кто она такая, чтобы кого-то судить.

Отец задержался на работе совсем немного. Вернулся точно к ужину, поцеловал дочь и прошёл в комнату, где была жена.

— Зачем ты это сделала, Наташа? Чего тебе не хватает? Живёшь же не хуже других…

— Не надо, Саша, — со слезами в голосе произнесла мать, — без тебя тошно. И так душа криком исходит, горько мне, страшно, и только смерть рядом, моя ли, его — не пойму. Можешь мне не верить, но мне кажется, я любила его. — Она взвыла в голос, причитая, что не хотела, что сомневалась, а потом подумала, что учебный год начинается, а класс у неё выпускной, детей бросать жалко…

Юля подслушивала под дверью, размазывая слёзы по щекам, и очень боялась, что происходящее сейчас станет последней каплей, и отец уйдёт. Боялась, что родители разведутся и ей придётся разрываться между мамой и папой. Это было так страшно! Она, конечно же, уже совсем взрослая, и недалек тот момент, когда ей придётся покинуть родительский дом, но вот сейчас, в данный момент, Юля совершенно не представляла, как они смогут жить врозь.

— Дура ты, Наташка! — в сердцах произнёс отец. — Скажи мне, зачем я на тебя дуру жизнь положил, а ты моего ребёнка в жертву своему выпускному классу принесла? Те дети тебе дороже? Роднее? Нет, Ната, не в работе твоей проблема, ты матери своей «нет» сказать не смогла. Это ж она тебя убедила, что так правильно. Только исходила она из своих эгоистичных принципов, потому что всё твоё внимание должно быть направлено на неё и её капризы. Если ты мозги свои включишь, то поймёшь, что я прав. О каком ребёнке может идти речь, когда твоя маменька пупом земли быть перестанет, когда ты, я, Юлька будем вынуждены заботиться о ком-то, кроме неё?! Ты подумай на досуге, Наташа. А ещё взвесь, надо мне оно или нет. Твоя мама — твой крест, не мой.

Он вышел в коридор и наткнулся на дочь.

— А ты что тут стоишь ревёшь? Подслушиваешь? — Юля кивнула головой, а отец крепко прижал её к себе. — Всё будет хорошо, дочь! Вот увидишь, всё будет хорошо.

Юля привыкла верить отцу — поверила и в этот раз.