Кривые зеркала

Часть 12

Иван проснулся рано, удивился тишине в доме, да и с улицы не слышно было никаких звуков: ни шума общественного транспорта, ни людского гомона. И только потом вспомнил, что первого января все нормальные люди спят как минимум до обеда после праздничной ночи. Ему же не спалось — привычка, чтоб её. Голова жены покоилась на его плече, светлые волосы в беспорядке разметались по подушке, ресницы немного дрожали, и он невольно залюбовался. Какая же она у него красивая. Вот что ни говори, Светка была и есть та женщина, к которой он возвращался всегда, да и любил, наверное, только её. И всё бы у них было хорошо, если бы не было в их жизни того, что простить он ей никак не мог. Не простить, не отпустить, не забыть…

Вытащил руку из-под головы жены, но она даже не заметила, повернулась на другой бок и засопела. Иван встал и прошёл на кухню. Отец пил кофе.

— Будешь? Могу и тебе сварить, — предложил отец. Иван лишь кивнул, соглашаясь. — Какие планы на день?

— На горку с Тёмкой собирались, на санках кататься. — Ивану показалось, что, то важное, о чём он хотел сказать отцу, именно сейчас будет уместно проговорить, раз они оказались на кухне только вдвоём. Мама со Светой только смуту внесут, если присутствовать будут. — Пап, я забрать сына от вас с матерью хочу, десять лет пацану, что он у дедушки с бабушкой обитает при живых и здоровых родителях, ребёнок должен жить дома.

Отец рассердился. Старался не показать виду, но взгляд стал тяжёлым, да и желваки на лице заиграли. Дурной признак.

— Он тебе не игрушка, пусть живёт, где живёт. Приходи, когда можешь, да хоть совсем сюда со Светкой переезжайте, а Тёмку я тебе не отдам.

Не дав кофе убежать, отец подхватил турку с огня.

— Объяснять тебе, что Артём мой сын, а не твой, как я понимаю, бесполезно? — с вызовом проговорил Иван.

— Мы с матерью его с рождения растили, друзья его все в нашем дворе обитают, и школа от нашего дома в шаговой доступности, а ещё, в отличие от вас со Светланой, у нас с матерью есть время на внука. Я ясно выражаюсь? Доходчиво? — Отец взял чашку с полки и налил в неё кофе, пододвинул сыну вместе с сахарницей. — Сладость сам добавь, как ты любишь. И запомни, Ваня, это с бабьём ты поиграл и бросил, а сын — Человек. И условия ему нужны человеческие, и забота в сочетании с нормальным питанием — тоже. Вы ничего из этого со Светланой обеспечить ему не можете.

Иван хотел возразить. Даже не так — он собирался доказать отцу, что Артёму дома будет лучше, потому что воспитывать должны родители. Но затевать скандал в праздничный день не хотелось, да и не приведёт это ни к чему хорошему, а главное, Света его не поддержит, приняв сторону родителей. Придётся отложить этот разговор на некоторое время, но сдаваться Иван не собирался.

Кофе был вкусный, не чета тому растворимому индийскому дерьму, которое он пил ежедневно дома и на работе. У отца была возможность купить то, что среднестатистический человек позволить себе не мог.

Настроение испортилось, впрочем ничего нового Иван не услышал и другого ответа от отца он не ждал.

Пойти с сыном на горку так и не получилось. Когда мама, Света и Артём проснулись, был уже полдень, затем их с сыном никуда не отпустили без завтрака, плавно перетекшего в праздничный обед. Иван, в отличие от отца, налегающего на коньячок, пить не стал — первое января для экстренной медицинской службы день самый тяжёлый, и ближе к вечеру он собирался отправиться на работу для усиления дежурной бригады. И так позволил себе сутки провести в кругу семьи — роскошь, по его меркам.

Тёмка канючил, выпрашивая прогулку и в конце концов, обидевшись, ушёл в свою комнату, даже на ключ закрылся. А отец, изрядно захмелевший от выпитого, просто ржал, тыкая в Ивана пальцем и вспоминая утренний разговор.

— И ты ещё смеешь заикаться о том, чтобы забрать ребёнка? Ты?! — пьяно и зло язвил отец. — Ванька, для тебя работа дороже сына. Вот если бы ты сейчас наплевал на СВОЁ отделение, если бы выпил вместе со мной и пошёл кататься с горки вместе с пацаном, я бы подумал, а не рискнуть ли, вдруг справишься с воспитанием. Но ты, сынок, не готов. А уж про Светку твою я вообще молчу, ей теперь совсем некогда, она ж диссертацией занимается, а ей в этом деле такой умудрённый жизнью товарищ помогает, — продолжил язвить отец, явно на что-то намекая. Налив в бокал очередную порцию коньяка, выпил залпом и с прищуром посмотрел сначала на Светлану, а потом на Ивана. — Собирать материал дело-то не шуточное, это тебе не людей резать да зашивать. Да? — Отец разошёлся не на шутку. Светлана отвела глаза в сторону, а Иван ещё больше удивился — о чём это он? — Думаешь, я о тебе ничего не знаю? — угрожающе спросил отец Свету, но тут же успокоился и махнув рукой, устало заметил: — Делайте что хотите, не моё это дело, только Тёмку оставьте в покое.

Иван не понял, что имел в виду отец, говоря о Светкиной диссертации, но переспрашивать не стал. Когда батя пил, его несло, он становился злой, властный и раздражённый.

Слушать нравоучения надоело. Иван прошёл в комнату к Тёмке, постучал, сын открыл, растирая по щекам слёзы.

— Артём, давай поговорим, как мужчина с мужчиной, — произнёс Иван.

Ребёнок отошёл в сторону, впуская отца.

— Не задалась у нас с тобой прогулка, прости. Хотя, если скажешь переиграть, то я переиграю. Я могу пойти с тобой на горку и не принять с десяток пострадавших во время празднования людей, могу не прооперировать какого-нибудь чудака или чудачку, которые по собственной глупости могут умереть, не дождавшись операции. Об их смерти я узнаю не сегодня, а завтра, когда приду на работу по своему графику, только вернуть их жизни будет уже невозможно, а сегодня я могу помочь дежурной бригаде, разгрузить врачей, и тогда те люди останутся живы.

Иван говорил всё это, сидя рядом с сыном на тахте и обнимая его за плечи.

— Пап, у меня каникулы и я так по тебе скучаю, ну хоть иногда приезжай после работы сюда, — со слезами на глазах попросил Артём.

— Ну что ты расплакался, как маленький, — улыбаясь, чтобы не показать, как ему тошно, вытирал Иван слёзы сыну. — Обещаю, что буду приезжать так часто, как смогу.

Уделить сыну много времени он не смог, но Артём счастлив был даже той малости, что провёл с ним — Иван это видел. Играя с сыном, Иван совсем забыл, что собирался на работу, но в дверях появилась Светлана и сообщила, что звонили с больницы, его уже ищут, у них аврал.

Попрощавшись с родителями и Светланой, он отправился на автобусную остановку и чуть не околел в ожидании автобуса, даже была мысль вернуться в тёплую родительскую квартиру. Но, к его счастью, минут через десять около него остановилась машина, и сидевший за рулём мужчина, спросив, куда ему надо, предложил подвезти, потому что тоже ехал в сторону центра. Иван с опаской устроился в салоне, принюхиваясь, однако случилось настоящее новогоднее чудо — трезвый водитель первого января.

Дальше по накатанной: добрался до больницы, переоделся, спустился в приёмный покой и вызвал дежурную сестру своего отделения, чтобы узнать, что в его вотчине делается.

Вот она и доложила Ивану что Юля проплакала всю новогоднюю ночь и в результате у неё поднялась температура. Он поспешил в палату к Юле, чтобы осмотреть её и понять причину ухудшения состояния, хотя уже догадывался в чём дело — та же медсестра сообщила, что вчера вечером к Юле приходила её мать, а значит, выложила абсолютно всё о состоянии бабушки. Он бы с радостью посидел рядом со своей юной пациенткой и попытался бы её успокоить, но, к сожалению, это было невозможно. Поэтому, поменяв в назначениях один антибиотик на другой и дождавшись, пока Юля уснёт, Ивану приступил к своим непосредственным обязанностям.

Занимаясь приёмом больных, толпящихся в коридоре приёмного покоя, он всё время думал о Юле. Хорошо, если Наталья Викторовна не додумалась вчера обвинить дочь в случившемся с бабушкой, а то с неё станется. Он помнил, как на утро после операции Юли она говорила, что мать парализовало исключительно потому, что Юля вовремя не вернулась домой, дескать у бабушки поднялось давление, из-за того, что, она за внучку волновалась. Он помнил, как хмыкнул на это Лапин. Но всё встало на свои места после того, как Иван побывал у Лапиных дома. Попал он туда по собственной инициативе, вызвался обработать пролежни Зинаиде Константиновне. Пришёл по адресу, написанному Лапиным на листочке из тетради. А как вошёл в квартиру, обалдел от увиденного. Ведь одно дело наблюдать за аналогичным в больнице, и совсем другое — дома у коллеги, дочка которого лежит после операции у тебя в палате.

Понятно, что уход за лежачей больной тяжёл и однообразен. Наталья с Александром старалась облегчить состояние Зинаиды Константиновны всеми возможными способами, но сил не хватало. Каждое утро её кормили, мыли, давали судно, опять мыли, делали массаж, обрабатывали пролежни, переворачивали. Вечером кормили, снова меняли ей положение и протирали. Пелёнки и постельное бельё ежедневно стирали. Бабушка выглядела чистенькой и аккуратной, но запах гноя и разложения в комнате всё равно стоял. После инсульта к нему естественно прибавились запахи мочи и кала, потому что она перестала себя контролировать.

И вот сюда должна вернуться Юля после выписки из стационара?! Это было немыслимо.

Соколовский сделал для Зинаиды Константиновны всё, что было в его компетенции, и не удержался от вопроса чете Лапиных, куда они собираются забрать дочь после выписки. Конечно, это было не его дело и выяснять это он не имел никакого права, но позволить девочке находиться в одной комнате с бабушкой он не мог.

Наталья Викторовна промолчала, а вот Александр Васильевич ответил, что думает над одним вариантом. Он не озвучил его, но Наталья тут же завелась, утверждая, что восемнадцатилетнюю девочку нельзя отпускать жить отдельно от родителей, потому что она ещё слишком мала и может случиться всё, что угодно.

Ивану это показалось глупым, он уж было раскрыл рот, чтобы озвучить свои мысли, но вместо него заговорил Александр Васильевич.

— Наташа, Юлькины ровесники и сокурсники преспокойно живут в общежитии и учатся не хуже местных, — пожав плечами, произнёс он. — Я считаю, что накормить и проконтролировать дочь, если она будет ночевать в соседнем подъезде, мы всегда сможем.

Иван не стал слушать, чем всё закончится, засобирался уходить, но Наталья Викторовна его не отпустила, пока не накормила. Кстати, готовила она замечательно, Иван даже добавки попросил, а она улыбалась, воспринимая это как высшую похвалу.

Вчера по дороге к родителям он думал именно о Наталье Лапиной. Ведь если дать ей возможность отдохнуть, прийти в себя, то она станет милой и очень приятной женщиной. И ведь у неё есть всё, что нужно человеку для счастья: очень положительный муж, красавица и умница дочь, а счастья нет, что невооружённым взглядом видно. Для неё счастье — это непозволительная роскошь, хотя вот оно, рядом — только руку протяни. Да даже не руку, просто позволь себе быть счастливой. Просто и сложно одновременно, потому что мешают комплексы, убеждения, правила, то что навязано извне, той же матерью, которая говорить не может, а всех окружающих прогнула под себя. Это ж надо такое придумать, что внучка, которая не пришла вовремя с учёбы, является причиной гипертонического криза, паралича и должна испытывать по этому поводу неподдельное всепоглощающее чувство вины. То есть права сходить в кино, библиотеку, на дискотеку, посидеть с подружкой в кафе и съесть мороженое у неё нет, потому что есть бабушка и её правила. И всё началось не сегодня и не вчера, и не с того момента, как Зинаида Константиновна сломала шейку бедра. Всё началось раньше — с того момента, как Юля произнесла первое слово. Ему почему-то показалось, что первым словом у Юли должно было быть “баба”, а никак не “мама”, иначе катастрофа. Но страшно другое — Юля испытывала это самое чувство вины.

Приняв пять лёгких пациентов и оформив одну желчнокаменную болезнь в стадии обострения в стационар, Иван собирался подняться к себе в отделение, сделать обход и взять Юлю на перевязку. Но его планы нарушила скорая, доставившая мужчину с ножевым ранением брюшной полости и массивной кровопотерей. Естественно, тот был в состоянии алкогольного опьянения. Это сегодня уже порядком поднадоело, Иван и сам уже чувствовал себя слегка нетрезвым, надышался. Но больных выбирать не приходится, и он пошёл готовиться к операции.