Марипоса

28. КЕЙД

♪Hurt — Johnny Cash

Вайолет уходит, как только мы слышим отдаленный крик Касл снаружи. Я остаюсь в кладовой и выжидаю несколько минут, чтобы не вызвать никаких подозрений.

Она играет на моих нервах и делает это специально, я уверен. Хотел бы я быть достаточно сильным, чтобы сказать ей, что она мне не нужна, но это было бы чертовой ложью. Мне нравится её своенравность. Упрямая маленькая бабочка… но эта упрямая маленькая mariposa — моя.

Я выясню, кто этот мужчина, и позабочусь о том, чтобы она избежала ошибки с замужеством. Если мне придется продолжать трахать её до тех пор, пока кольцо не слетит с её пальца, то я так и сделаю. Она не должна повторять ту же ошибку, что и я, и верить в то, что браки долговечны, особенно для тех, кто служит в спецназе. Я не хочу, чтобы она оседала так рано.

Я выхожу из здания, где заставил Вайолет подавиться моим членом. Делаю шаг и натыкаюсь на ухмыляющегося, чересчур довольного Букера. Я стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица, вытаскиваю свои «авиаторы» и надеваю их.

— Грузовик заправлен? — спрашивает он, жуя жвачку. Его усы дергаются вверх вместе с хитрой ухмылкой.

— Ага.

Я лезу в карман за сигаретами, и Букер догоняет меня, пока солнце опускается за горизонт. Мы идем к жилому району, сухой прохладный ветер бьет нам в лицо, а я смотрю на горы под розово-фиолетовым небом.

— И, полагаю, твои яйца пусты?

Я останавливаюсь как вкопанный и бросаю на него смертельный взгляд. Мне не нужно снимать солнцезащитные очки, чтобы он понял, что переходит черту. Сжав челюсть, я продолжаю смотреть на него суженными глазами, пока он не поднимает руки в знак капитуляции, тихо посмеиваясь. Мое молчание — его предупреждение.

— Я, блядь, убью тебя, если ты не заткнешься, — рычу на него.

Зажимаю сигарету зубами и прикуриваю.

Он пожимает плечами.

— Ладно, вообще-то я тебя искал, потому что «Дельта» хочет снять несколько человек с команды для гуманитарной миссии завтра. Это должно занять всего пару часов.

Качаю головой, выпуская дым.

— Мне это не нравится.

У меня плохое предчувствие.

— Мне тоже, — пожимает он плечами, доставая сигарету из моей пачки.

Поворачиваю шею — суставы хрустят, и знакомый стресс от войны прокатывается по венам.

— Вайолет не поедет, — говорю, делая еще одну затяжку. Букер приподнимает бровь. — Если она вызовется добровольцем, когда ты объявишь об этом завтра, проследи, чтобы её не было в списке.

Я не хочу, чтобы она куда-то ехала без меня.

— Так точно, мастер-сержант.

Сегодня весь личный состав отдыхает у костра. Пьют, смотрят фильмы, треплются, а я сижу один в своем кабинете и медленно схожу с ума. Мне комфортно в одиночестве, я к нему привык после развода. Пробыв в армии так долго, я приспособился к тихому, отстраненному образу жизни. Моя мать и братья с сестрами живут в Колорадо, а я служу на Восточном побережье с тех пор, как меня призвали в армию. Давненько их не видел, но на каждую ротацию они присылают мне посылки.

Мне никогда не было дела до тех женщин, с которыми я периодически трахался в прошлом. Я не запоминал имен, не интересовался, изменяют ли они со мной кому-то. Это не моё дело, и я не увлекался другой женщиной со времен бывшей жены.

Но Вайолет Айла погубила меня одним своим вкусом.

С кем, черт возьми, она обручена?

Я переворачиваю новую деревянную заготовку и концентрируюсь, вырезая мелкие детали тонким лезвием. Резьба по дереву обычно меня успокаивает, но сейчас она ни черта не помогает унять навязчивое желание понять, что творится в её милой головке. Брак. Это слово — сплошное надувательство. Четыре буквы ложной надежды, потому что обещать себя другому человеку звучит настолько же удручающе, как и есть на самом деле. Если я могу удержать кого-то, а точнее Вайолет, от этого ложного обязательства, я это сделаю.

С каждой секундой внутреннее напряжение растет. Я режу резче и глубже, утопая в собственных мыслях, пока продолжает звучать песня «Hurt» в исполнении Джонни Кэша. Моё колено дергается быстро и нервно.

Черт, мне нужно еще выпить.

Хватаю полный бокал виски и осушаю его одним глотком. Жидкость стремительно обжигает горло, и я ставлю бокал на стол сильнее, чем следовало бы.

Высокий процент разводов в спецназе существует не без причины. Кто вообще хочет ждать по несколько месяцев, а то и год, пока партнер вернется домой? Кто хочет терпеть одинокие ночи и дни на удаленной базе и гадать, жив ли супруг или уже в списках погибших?

По мере того как я режу глубже и быстрее, песня постепенно стихает, и я снова тот двадцатичетырехлетний парень из Северной Каролины, который потерял свой смысл жизни.

— Пожалуйста... не делай этого, — выдыхаю, чувствуя, как сжимается горло. Взгляд Пенни говорит, что она давно отказалась от нас — вот, к чему я вернулся.

Пустой дом. Холодная жена.

— Прости, Кейд. Я устала ждать. Я устала засыпать со слезами. — Пенни оглядывает дом, прежде чем снова смотрит на меня, будто уже стоит одной ногой за дверью. — Я ненавижу… — Она замолкает с бесстрастным выражением лица. Её слова пропитаны резкостью и холодом, которые повергают меня в отчаяние. Я не узнаю ни её, ни этот новый голос. Это не моя школьная возлюбленная. Это незнакомка, которая не выдержит ни секунды больше в роли жены бойца спецназа.

— Что ты ненавидишь? — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. Глаза наполняются влагой, и я смотрю на бутылку пива. Она ненавидит, когда я пью, но, если уж честно… после того, как сорок восемь часов назад я боролся за жизнь и видел ад живьем, а теперь вернулся в дом и обнаружил, что вещи моих сына и жены исчезли — да, мне это нужно.

Я беру бутылку, чувствуя, как её взгляд прожигает спину. Она должна договорить. Даже если правда сломает меня, я должен её услышать.

— Думаю, ты уже знаешь, — говорит Пенни, сжимая ключи от машины.

Я сглатываю, горло больно сдавливает из-за кома, который будто врастает в плоть без моего согласия.

— Скажи это, Пенни. — Я выгибаю бровь и поджимаю губы. Расставляю ноги шире, вжимая подошвы берцев в пол, словно собираюсь встать.

Я выдавливаю холодную улыбку, и она хмурится еще сильнее. Ставлю локти на обеденный стол, машу рукой перед собой, и бутылка покачивается.

— Что ты ненавидишь, любовь моя? — прочищаю горло, отказываясь расклеиться. Мужчины не плачут. Соберись, черт возьми. Мы не разводим сопли. Голос отца звучит в голове. Я слышу те же слова, что он говорил мне перед тем, как пустить в ход кулаки.

Пенни пристально смотрит на меня. Я знаю её слишком хорошо, и моя теперь уже бывшая жена никогда не сдерживала язык. Поэтому понимаю: сейчас будет куда больнее, чем я позволю ей увидеть.

— Я ненавижу тебя, Кейд. Я больше не хочу ждать, когда мой муж вернется домой. Наш сын заслуживает отца, который рядом. А ты всегда отсутствуешь! Пока тебя не было, я разлюбила тебя! Я больше не выдерживала. Я оставалась только потому, что мне некуда было идти. Не потому, что я тебя любила. — Она делает паузу, проводя костяшками по щеке, размазывая слезы. — И ради чего? Чтобы ты пропустил пять из его семи дней рождения? Чтобы я проводила почти каждое Рождество и годовщину в одиночестве, потому что ты постоянно в разъездах?

— Это моя…

— Чтобы я по ночам думала о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я ушла от тебя еще после школы, а не вышла замуж?

— Это моя работа! Я спецоператор. Солдат, который готов отдать жизнь за свою семью. Я уже столько раз был на грани смерти, что и не сосчитать, а ты упрекаешь меня этим?

Пенни дрожит всем телом, зарываясь руками в волосы так, словно хочет оторвать себе уши.

— Мне не нравится твоя работа! Я тебя не люблю. До тебя нихрена не доходит? Я ненавижу, что потратила на тебя последние семь лет. Ты дерьмовый отец!

— Не смей говорить мне такое! Я люблю своего сына, и я люблю тебя! Когда я дома, то провожу с вами каждую секунду! Я уезжаю, потому что это мой способ обеспечить тебя и нашего мальчика. Я пашу как проклятый, чтобы у вас было всё необходимое. Ты думаешь, меня не убивает то, что я не дома с тобой и с ним? Каждую ночь перед сном я думаю только о вас. Вы — моя причина не сдаваться на поле боя, чтобы вернуться домой, к вам. Я… я…

— Я переспала с ним. — Пенни нарезает круги, будто ей стыдно… или она устала хранить свой секрет.

Моё сердце разбивается.

— Что? С кем?

— Ты прекрасно меня услышал.

— Черт побери, Пенни! С кем?! — Я стучу кулаком по столу, голос срывается. Эмоции берут верх. Я делаю глубокий вдох и сжимаю челюсть.

Между нами повисает мертвая тишина, пока я прихожу в себя. Её карие глаза не отрываются от меня, но я вижу, что она довольна собой.

— Это не важно, — фыркает Пенни. Я встречаю её взгляд, и она улыбается. Улыбается, пока я, черт возьми, разваливаюсь на куски.

Разумеется, она не скажет мне.

— Правильно. Мужу, которого ты обещала любить до гроба, объяснения не полагаются, верно?

В последнее время каждый раз, когда я возвращался домой, она была отстраненной.

— Я больше тебя не люблю, Кейд. Честно говоря, не думаю, что вообще когда-либо любила. Спасибо за то, что подарил мне сына. Но я жалею, что потратила эти годы, дожидаясь, когда ты вернешься домой, и теперь… — Она подходит к входной двери, перекидывает сумку через плечо и качает головой, прежде чем выйти. — Теперь мне больше не нужно этого делать. Береги себя. Но Адама ты в ближайшее время не увидишь.

— Пенни. Он мой сын! Ты не можешь так поступить со мной! С ним, что важнее всего. Я его отец. Он мой мальчик, — я рычу, поднимаясь.

— Я могу сделать так, как будет лучше для него. И, как по мне, держать тебя подальше от него принесет больше стабильности в его жизнь.

— Не забирай его у меня, — умоляю, выискивая крупицу сострадания. Я знаю, что ничего от неё не получу. Она продолжает уходить. Не спеша направляется к двери, пока я остаюсь на месте. Солнце пробивается сквозь жалюзи и блестит на моем обручальном кольце.

Это. Так. Чертовски. Больно.

— Скажи-ка мне кое-что, милая. Ты была в обручальном кольце, которое я тебе подарил, когда трахалась с ним? — Я поджимаю губы, делаю еще один большой глоток пива и сужаю глаза, глядя на её руку.

Она трахалась с ним, пока в меня стреляли? Или пока я выносил под обстрелами мертвого ребенка?

— Ты трахалась с ним, когда осколки рассекали мне лицо пополам? — Я срываю повязку с лица и швыряю её на пол. Моя свежая рана вызывает у неё гримасу, будто я чудовище. Она просто отводит взгляд без тени раскаяния. — Я возвращаюсь домой, перебинтованный и окровавленный, а ты даже не хочешь узнать, как я и что со мной случилось?

Тишина.

Она закатывает глаза.

Бездушная.

— Где вы это делали, а?

Пенни кривит лицо.

— На нашей кровати? — по моей щеке стекает слеза. — На нашем диване?

Она качает головой, словно хочет, чтобы я замолчал. Открывает дверь и делает шаг наружу. Я хватаю бутылку и допиваю пиво до дна.

— Ты была моим миром. И мой сын им остается. Когда я перестал быть твоим?

Пенни бросает на меня последний взгляд, в её карих глазах нет ни капли эмоций. Откидывает каштановые волосы через плечо и вздыхает, словно ей всё равно, что она заставила меня чувствовать себя недостойным дома... семьи.

— Ты никогда им не был, — она пожимает плечами. — Ни мужем, ни отцом. Ты никогда не был моим по-настоящему. Ты всегда был женат на своей работе.

Сердце сжимается сильнее. Я хмурю брови и смотрю на свадебную фотографию на кофейном столике. На ней нам по восемнадцать, я держу Адама на руках. Мы поженились вскоре после его рождения. Затем я вступил в армию. Я смотрю на момент, запечатленный сразу после выпуска, и улыбаюсь воспоминанию. Часть меня всегда чувствовала, что между нами чего-то не хватает, будто я знал, что она не моя родственная душа. Но я закрывал глаза на всё, чтобы подарить ей и нашему сыну весь мир.

— Я всегда хорошо относился к тебе... — Я смотрю на обручальное кольцо на своём пальце, прокручиваю его... и с болью осознаю. Я не смогу дать своему сыну полноценную семью.

После сегодняшнего дня я никогда не надену кольцо, и клянусь, что больше не позволю себе быть чьим-либо мужем.

— Прощай, Кейд.

Боль простреливает, когда я случайно глубоко загоняю стамеску себе в палец, вырывая меня из воспоминания, которое и сделало меня тем, кто я есть. Кровь тут же льется, оставляя на дереве размазанные красные отпечатки. Ослепленный яростью, я швыряю заготовку в мусорную корзину через весь кабинет, и та приземляется с громким стуком.

Черт!

Всё должно быть идеально, но она в моей голове, мучает меня. Я поднимаюсь, хватаю бутылку виски и пью прямо из горла. Расхаживаю по комнате, готовясь выбрать другой кусок дерева и продолжить.

Всё должно быть идеально.

Кровь продолжает стекать по руке с места, где я себя проткнул. Я не чувствую боли; я давно приучил себя ничего не чувствовать. Почти двадцать лет в армии научили меня делать то, что нужно, и не расклеиваться.

Я срываю одно из полотенец с держателя и использую его как импровизированный бинт, пока не займусь раной как положено, потому что все мои медпринадлежности в комнате. Туго наматываю ткань и отрезаю лишнее. Через несколько секунд давление останавливает кровотечение, и я снова готов вырезать. Когда беру нож, рукоять случайно сбивает стопку бумаг.

— Дерьмо, — бормочу, бросая лезвие и опускаясь на колено, чтобы собрать разлетевшиеся листы. Складывая их обратно, смотрю на лица солдат и жертв, убитых Хирургом. Этот нелюдь ответственен за множество смертей и пыток. Лишь одному человеку удалось сбежать от него — морпеху с позывным «Химера».

Все остальные были замучены до смерти. Лучше умереть сразу, чем попасть к нему в плен. Мы почти подобрались к нему. Ждем, когда разведка даст координаты, и тогда проведем операцию, чтобы взять его живым.

Спустя полчаса работы над своим тайным проектом без новых травм, я направляюсь в соседнее здание. Мне нужно закончить то, что начал ранее днем. С каждым тяжелым и решительным шагом я приближаюсь к месту, которое обречет меня на ад, но притяжение к ней невозможно побороть. И вот я уже делаю то, чего никогда не делал ни для одной женщины.