Марипоса

34. КЕЙД

Дорогой Грэм,

Я снова и снова перечитываю твоё последнее письмо. Каждый раз, когда мне грустно и дни тянутся бесконечно, я достаю его и читаю. Кажется, я уже выучила его наизусть, слово в слово. Я бы сказала «да», если бы ты сделал мне предложение.

Но дни длинные, а ночи еще длиннее.

Пожалуйста, не ненавидь меня, Грэм. Если по окончании твоей миссии ты сможешь найти в себе силы простить меня за то, что я сейчас напишу, я бы всё равно хотела остаться с тобой друзьями. Мне жаль, но я не могу так продолжать. Я не могу ждать тебя. Прошло три месяца с тех пор, как я получила последнее письмо, и мне кажется, будто тебя никогда не существовало. Когда я просыпаюсь, очертания твоих губ все еще чувствуются на моих, преследуя меня. Я прокручиваю в голове самые страшные варианты того, через что ты можешь проходить, потом говорю себе, что с тобой всё в порядке, и в конце концов засыпаю, чтобы увидеть тебя во сне. Но сны всё чаще превращаются в кошмары. Единственное доказательство того, что ты существуешь, — это боль в моём сердце, твои письма и голубой мишка, которого ты выиграл для меня на ярмарке. Это всё, за что я еще держусь. Ты, наверное, сочтешь меня эгоисткой, и, возможно, будешь прав. Я ненавижу себя за это письмо, но оно будет последним. Мне кажется, что, отпуская тебя, я поступаю правильно.

Никто не хочет, чтобы мы были вместе. В закусочной все говорят, что я для тебя слишком молода… что я слишком юная, чтобы ждать солдата. Мне девятнадцать, тебе двадцать восемь. Я твержу всем, что между нами есть что-то особенное, но из-за этого люди смотрят на меня так, будто я сошла с ума — влюбилась в мужчину, которого не видела уже несколько месяцев.

Прости меня. Береги себя. Ты можешь сделать это ради меня?

Я всё еще люблю тебя, клянусь.

Грейс

Мне не следовало это читать, но Вайолет похожа на меня. Она не доверяет сразу — и я тоже. Каждый раз, когда она приоткрывается, в её попытках спрятать свои уязвимые места явно сквозит страх. Но именно их я и хочу узнать. Эти письма втянули меня в историю любви её бабушки. Датированы временем Вьетнамской войны. Почему они у неё?

Я аккуратно убираю письма обратно в ящик, к инструментам для резьбы по дереву.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как я видел Вайолет в последний раз, и меня ломает от желания снова оказаться рядом с ней. Это новое чувство — не припомню, чтобы я когда-нибудь испытывал такое, даже с Пенни. Просыпаться и тосковать по теплу чьего-то тела? Пропускать удары сердца от одного только звука голоса? Вайолет — мой наркотик. Вот кто она. Морфий.

Последние несколько дней мы почти не вылезали из постели, пока я получал ответы на вопросы, которые давно хотел узнать: какое её любимое блюдо и какой она любит кофе по утрам. Она надрала мне зад в «Колонизаторах», и я понял, что не умею проигрывать. Еще Вайолет не преминула сообщить, что у меня в бороде семь седых волосков.

Чудачка.

Рабочий день затянулся — сейчас почти девять вечера. Гуманитарная миссия длится дольше обычного, и это нервирует меня. Последний раз я выходил на связь со Слейтером — он сказал, что они уже возвращаются… но это было два часа назад.

Я делаю еще один глоток виски, и он обжигает горло. Листаю данные, просматривая список целей, которых еще предстоит поймать. Этому нет конца.

Дверь открывается, и я приподнимаю бровь. Все знают правило — стучать, прежде чем входить. Я уже готов рявкнуть и спустить всех собак на солдата, посмевшего войти без разрешения, но плечи расслабляются, когда понимаю, что это Вайолет. Она тихо заходит и медленно закрывает дверь, так что не раздается ни звука.

— Что ты здесь делаешь? Тебя никто не видел? — мой вопрос едва слышен. Всё, что происходит между нами, должно оставаться в тайне. Я выпрямляюсь в кресле и жду её ответа.

— Нет, все уже ушли. Я трижды проверила, прежде чем войти.

Она подходит ближе, с каждым шагом ткань формы мягко шуршит о бедра. Её глаза блестят, пока она осматривает кабинет. Вайолет останавливается у единственной фотографии на стене напротив моего стола — на ней я с матерью и братьями с сестрами, еще совсем детьми.

— А где твой отец? Полагаю, блондинка — твоя мама. У неё такие же изумрудные глаза, как у тебя. — Она проводит пальцем по фотографии.

— Мертв для меня, — отвечаю безэмоционально.

Она смотрит на меня с осторожностью, принимает мой короткий ответ и не пытается вытянуть подробности.

— Вообще-то… если ты расскажешь мне о своём отце, может, я расскажу о своём.

Я наблюдаю за ней краем глаза — её тело напрягается.

— Он… э-э… — Вайолет сглатывает, слова застревают в пересохшем горле. — Он тоже мертв. В прямом смысле слова. Лежит в земле, шесть футов под ней.

— Ты говорила, но что с ним случилось? — я подхожу к ней и поднимаю руку, чтобы коснуться её плеча, но она отстраняется, прежде чем я успеваю это сделать. Моя ладонь замирает в воздухе на секунду, потом я опускаю её. Она быстро отходит к двери, широкими, резкими шагами.

Её семья — больная тема.

Вайолет останавливается, взгляд не отрывается от руки, сжатой на дверной ручке.

— Не делай вид, будто тебе правда интересно. Я знаю, чем всё закончится. После выполнения миссии ты вернешься к своей команде, а я останусь здесь. У нас нет будущего. Если о наших отношениях станет известно, с последствиями придется разбираться мне. Я слишком усердно работала, чтобы оказаться здесь. Ты скоро уйдешь на пенсию, а мне навесят репутацию той, кто трахалась со своим командиром.

Я опускаю голову, принимая этот удар. Но в одном Вайолет ошибается: она интересует меня гораздо сильнее, чем должна.

— Ты права. Нам не стоит сближаться.

Поворачиваюсь к ней спиной, поигрывая часами, и возвращаюсь к столу. Настроение меняется. Мы два человека, окруженные высокими стенами, и я не думаю, что щит, за которым она любит прятаться, опустится в ближайшее время.

Дверь резко открывается, и Вайолет отшатывается с пристыженным взглядом. Она бледнеет, не в силах посмотреть на Букера, и вместо этого опускает глаза в пол, тогда как я остаюсь спокойным и собранным, потому что мой лучший друг уже всё знает и ни хрена не скажет. Он бросает на неё взгляд, затем переводит на меня — с каменным выражением лица, которое я слишком хорошо знаю.

Плохие новости.

— Будьте готовы к долгой, блядь, ночи. Двое убиты. Попали в засаду, — говорит Букер, в каждом его слове чувствуется ярость.

— Выйди, Вайолет, — мой тон жесткий и командный.

— Что?! — Вайолет вскрикивает, застигнутая врасплох. — Нет, я никуда не уйду. — Она яростно качает головой; щеки и шея заливаются ярким румянцем.

Букер не удостаивает её взглядом и продолжает смотреть на меня, ожидая приказа.

— Выкладывай. — Я скрещиваю руки на груди.

— По ним открыли огонь местные боевики, когда они уезжали. Убили врачей, медсестер и детей. Сразу после этого начались взрывы… это была ловушка. Нужно немедленно поднимать всех и вытаскивать их оттуда к чертям.

— Кто убит? — кричит Вайолет.

— Не отвечай, Букер, — приказываю, стиснув зубы. Для таких ситуаций есть порядок; мы не исключение. Мне не нужно, чтобы недостоверная информация разлетелась как пожар, прежде чем я увижу всё своими глазами. Я хватаю со стола любимый нож, резко захлопываю ящик и направляюсь к выходу. — Поехали. Все по местам.

— Не отвечай?! — Вайолет следует за нами в коридор. — На той миссии были мои близкие друзья! Букер, пожалуйста, скажи мне! — выкрикивает она, сдерживая слезы. Я сжимаю челюсть; желание её успокоить сильное, но мы не можем останавливаться, и я не собираюсь делать для неё исключений.

— Да, и мои тоже, Айла! — огрызается Букер, оборачиваясь. Он останавливается и встает лицом к Вайолет, нахмурив брови, почти призывая её замолчать. — У всех нас там друзья.

Я упираюсь ладонью Букеру в грудь, не давая ему выкрикнуть другие жестокие слова. Он замирает и переводит взгляд на мою руку. В конце концов, никто не имеет права разговаривать с ней так.

Никто.

Вайолет смотрит на меня со слезами на ресницах, её большие глаза ищут надежду в моих. Сжатые кулаки опущены по бокам, дыхание тяжелое, как у разъяренного быка. Она выглядит так, будто хочет разорвать нас обоих. Мне всегда нравилась Вайолет за её неравнодушие к другим и открытое сердце, но сейчас неподходящий момент. Ей нужно научиться контролировать себя. Букер рассказал мне, как в прошлые выходные она пыталась спорить с ним при всех, когда он всего лишь выполнял мой приказ оставить её здесь.

— Поса. Если ты собираешься быть эмоциональной размазней, то тебе сейчас не место рядом с нами, — говорю я холодно и отрывисто, ровно так, как и требуется, когда на кону жизни. Всё личное исчезает, как только начинается работа. Это во мне не изменится никогда.

Она замирает, будто я ударил её. Смотрит на меня, и напряжение в её теле спадает. Её грудь быстро и резко вздымается, а гневный взгляд мечется между мной и Букером.

— Ты в строю или тебя отстранить от операции? — спрашиваю резко. Она быстро берет себя в руки, превращаясь в Неуязвимого Солдата.

— Отвечай старшему, когда с тобой разговаривают, — фыркает Букер.

Её челюсть дергается, и она надевает ту же маску, что носила на курсе. Вайолет не любит, когда ей указывают, что делать, но она не посмеет оспаривать приказы командира. Как бы она ни любила дразнить меня, она проявляет уважение, поэтому выдыхает и говорит:

— Так точно, мастер-сержант. Я в строю.