Марипоса

49. ВАЙОЛЕТ

МЕСЯЦ СПУСТЯ

♪Travelin' Soldier — The Dixie Chicks

Каждую ночь я сплю с деревянным орлом, которого подарил мне Кейд.

Прошло тридцать дней с тех пор, как я целовала его губы — тридцать дней с тех пор, как видела его глаза, — и тридцать дней с тех пор, как я чувствовала себя живой. Я полностью закрылась. С момента выписки из больницы я не плакала, не кричала и почти не спала. Я будто застряла в одном сплошном горе и трагедии.

Как вообще двигаться дальше?

Цветов больше не существует. Всё тусклое, внутри — ни искры, ни стремления… ничего. Пустота. Сердце бьется, но каждый удар отдается тяжестью в груди. Ничто не имеет вкуса. Я похудела почти на семь килограммов. Любая музыка звучит как помехи.

Я жива, но всё внутри меня иссохло и умерло.

Крушение и нападение стали разрушительной трагедией для множества семей. Последнее, что я слышала от Слейтера: Хирург скрывается. Разведка работает, но подробностей у меня нет. Его поиски могут занять месяцы, а то и годы.

Сегодня я получила тяжелое сообщение. Дедушка написал нам всем, что бабушке осталось меньше времени, чем он думал. Её сердце стремительно слабеет, и операцию по удалению рака её истощенное тело не перенесет. Вместо хосписа за ней будет ухаживать медсестра дома, чтобы она могла уйти спокойно.

Сегодня я увижу её впервые. Теперь я могу ходить — правда, с помощью ортопедического ботинка, — и я уже в Гринвилле. Она по-прежнему думает, что я прохожу курс спецназа, и не знает ни о крушении вертолета, ни о том, что проваленная операция разошлась по мировым новостям.

Я избегаю интернета как чумы. Репортеры национальных каналов бесконечно звонят мне, но я каждый раз отправляю их на голосовую почту. Я не готова садиться перед камерой и объяснять случившееся незнакомым людям, гражданским, которые будут разбирать мою историю по косточкам. Мысль об интервью кажется неправильной. Я не могу говорить об этом, не рискуя сорваться. Каждую ночь я просыпаюсь с криком, и только когда это прекратится, я смогу сделать следующий шаг — встретиться с семьями Букера и Кейда.

Что касается моей службы в Спецназе…

Не думаю, что смогу вернуться.

Всё это время я принимала решения ради других людей, потому что думала, что так правильно. Я пошла в армию, чтобы почтить память отца, а не потому, что это было моей мечтой. Я не жалею о службе — ни капли, — но, кажется, пришло время открыть новую главу. Новый этап, в котором я выбираю то, что делает счастливой меня.

И начать я хочу с курсов резьбы по дереву.

Войдя в главную спальню моих бабушки и дедушки, я замечаю бабушку на кровати. Она медленно выпрямляется. Морщинки в уголках губ приподнимаются, когда она улыбается мне. На коленях у неё всё тот же голубой плюшевый мишка.

Дедушка подготовил меня к визиту и сказал, что лучше всего приходить по утрам: к полудню бабушка обычно слабеет, и боли усиливаются.

— О, Вайолет. Я скучала по тебе, mija. Cómo estás?²⁶ — она раскрывает дрожащие руки, и я сразу подхожу к ней, не заставляя ждать.

— Я в порядке, abuelita, — шепчу и обнимаю её чуть крепче, впитывая её тепло. Мне будет не хватать возможности обнять её вот так. Знакомый аромат духов встречает меня и возвращает в детство. Я прижимаю бабушку к себе и воспоминания о беззаботном детстве поднимаются одно за другим; всё, что сделало меня собой, отзывается внутри, и мысли уплывают.

Ночи, когда я засиживалась допоздна, помогая ей печь флан.

Рождество — и маленькая я помогаю ей украшать ёлку.

Её любимые сериалы, которые мы смотрели вместе, складывая белье.

Холодные дождливые дни и caldo de pollo²⁷, который мы готовили вместе.

Всё это ускользает, и я не в силах помешать.

Я сдерживаю слезы, не желая двигаться. Хочу обнимать её немного дольше. Рядом со мной бабушка кажется почти невесомой.

Собравшись, я выдавливаю слабую улыбку.

— Готова прочитать последнее письмо вместе, бабушка? — трясу шкатулкой. Она смотрит на неё мгновение; седые брови сходятся. Я готовлюсь к тому, что бабушка скажет, будто не помнит, но она вздыхает, глаза чуть расширяются. Затем медленно кивает.

Дорогая Грейс,

О, Грейс. Моя милая девочка. Я могу думать только о твоих карих глазах. Я почти не сплю. Но когда это случается, именно твои румяные щеки и алые губы дают мне хоть какое-то облегчение, прежде чем тени снова накрывают меня. Я лежу на голой земле, проживая дни бок о бок со смертью, и твой голос — единственное, что в них есть светлого.

После нашего танца я хотел встать на одно колено и попросить тебя стать моей женой, но струсил. Боялся, что ты просто сбежишь куда глаза глядят, если я это сделаю. Поэтому я изо всех сил гнал от себя тот вопрос, который сейчас не дает мне покоя. И я ужасно об этом жалею. Мне не следовало писать это письмо. Но вот моё признание. С того дня, как я сел за столик в закусочной, я был одержим желанием сделать тебя своей. Ты должна быть сейчас в моих объятиях на Райтсвилл-Бич. Даже здесь, посреди войны, мне мерещится запах песка и шум прибоя. Я вижу тебя в том самом голубом платье с нашего первого свидания на ярмарке. И вижу себя — на одном колене, перечисляющего тебе все причины, почему ты сделаешь меня самым счастливым, самым везучим и самым богатым мужчиной на свете, если скажешь одно короткое слово.

Надеюсь, это письмо не отпугнет тебя. Но если и так — я всё равно умру счастливым, поскольку ты подарила мне дни своей жизни. Просто знай: каждый раз, когда ты слышишь нашу песню, где бы я ни был… какие бы расстояния, мили или океаны нас ни разделяли — я рядом, танцую с тобой.

Скоро увидимся.

С любовью,

Грэм

Бабушка крепко прижимает плюшевого мишку к груди, слезы катятся по её щекам, хрупкие пальцы дрожат, цепляясь за голубой мех.

Она сидит и тихо плачет.

— Ты ведь не выбирала дедушку вместо него? — у меня сжимается горло. Глаза жжет, слезы подступают, застилая зрение.

Бабушка качает головой, не в силах посмотреть на меня, и переводит взгляд на дверь за моей спиной.

— Нет, mija. Я не выбирала твоего дедушку. Я выбрала Грэма.

Её слова заставляют меня замереть, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Глядя на потертую коричневую шкатулку со следами царапин, я убираю внутрь последнее письмо и закрываю крышку.

— Пообещай мне, Вайолет. Прежде чем выйти замуж, убедись, что это действительно тот самый. Иначе закончишь как я: замужем за мужчиной, который думает, что владеет твоим сердцем, хотя на самом деле в твоей груди пусто.

Я ошеломлена. Всю свою супружескую жизнь она любила мертвого мужчину.

За моей спиной открывается дверь. Я уверена, что это мама, поэтому даже не оборачиваюсь.

Она смотрит на мишку, расстегивает молнию — тайник, о существовании которого я не знала. Достает пожелтевший, смятый от времени лист бумаги и переворачивает его.

Это газетная вырезка.

Бабушка всё еще не смотрит на меня. Молча отдает старую газету, и я приоткрываю рот, когда впервые вижу Грэма.

Грэм Хантингс. Спецподразделение «Зеленые береты». Погиб при исполнении. 28 лет.

Он в военной форме, на фоне американского флага — как на любом выпускном армейском снимке. Фото черно-белое, но даже так видно, что у него светлые глаза.

— Знаешь, ты так похожа на мою внучку, Вайолет. Она сейчас проходит базовую подготовку!

Мой подбородок подрагивает, когда бабушка наклоняет голову.

Она уже не в ясном уме.

— Она смешная, сильная, любит печь. Думаю, вы бы подружились, — её голос дрожит.

Она не узнает меня.

Кем она меня считает?

Моё лицо теряет всякое выражение, плечи и спина опускаются, пока я сдерживаю ледяной ком внутри. Мне хочется просто рухнуть в её объятия.

Это слишком.

— Грэм? Это ты? — бабушка роняет плюшевого мишку, и тот падает на пол. Она теряет связь с реальностью, и боль внутри меня становится острее.

Сначала я думаю, что она обращается ко мне, но потом понимаю, что бабушка зовет кого-то за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть маму, но слова застревают у меня на языке.

Это Кейд.

Он стоит там: темные волосы зачесаны назад, одна прядь выбилась и упала на лоб. Его красивые, волчьи глаза сияют ярче, чем когда-либо. Он выглядит так же и в то же время совсем иначе.

Этого не может быть.

Я сплю?

Он здесь.

Смотрит на меня.

Кейд здесь, передо мной, дышит.

Он жив?

Или я вижу призрака?

— Прости, дорогая. Это Кейд. Кейд О'Коннелл. Он друг Вайолет, — говорит дедушка, появляясь за его спиной. На его лице — шок. Он смотрит прямо на меня, сжимая в руке телефон.

У меня темнеет в глазах. Всё начинает кружиться. В какой-то момент сила притяжения будто исчезает, а время замирает. Кажется, еще секунда — и я взлечу и исчезну в воздухе. Во рту и в горле пересыхает, слова застревают, тело не слушается. Сердце бьется рвано, сбиваясь с ритма. Кожа покрывается потом, комната сжимается до тесной коробки. Мне не хватает воздуха.

— Мне нужно ответить. Я сейчас вернусь! — дедушка выходит, тихо прикрывая за собой дверь.

Я размыкаю губы, пытаясь что-то сказать, но вырывается лишь бессвязный звук. Я не могу задать ни одного вопроса, хотя в голове их орет сотня.

— Я… К-Кейд…

Бабушка перебивает меня. Она хватается за трость и почти вскакивает с кровати. Откладывает мишку и с трудом поднимается. Я бросаюсь к ней, чтобы уложить обратно.

— Нет, mija. Это Грэм! Он вернулся! Посмотри, он прямо за тобой. Он пришел потанцевать со мной. — Её голос дрожит.

Она думает, что Кейд — это Грэм.

— Нет, бабушка, это не он, — слабо бормочу я. Ноги подкашиваются, тело с трудом держит меня вертикально.

Кейд ловит мой взгляд, и в уголке его губ мелькает слабая улыбка.

Я делаю шаг назад, с безумным желанием схватить лампу и швырнуть её в него.

— Я дома, детка. Прости, что так долго, — говорит он, подходя ближе и возвышаясь над нами обоими. Его одеколон проникает в мои чувства, и моё сердце снова глупо подпрыгивает, как и каждый раз, когда он смотрит на меня.

Что, черт возьми, происходит?!

Я мертва?

Мне снится сон. Это просто жестокий сон. Кошмар!

Бабушка медленно поворачивается ко мне, слабо опираясь на моё плечо.

— Ох… так это не Грэм? Ты уверена? — она слабо хмурится.

Я смотрю в её потускневшее, истерзанное горем лицо. Она будто просит меня подтвердить это снова, а я не хочу еще раз напоминать ей, что Грэм мертв.

Я знаю, она не выдержит, её старому сердцу не нужен этот удар.

— Бабушка, пожалуйста, вернись в постель.

Её губы опускаются и дрожат. Боль читается в каждом движении. Она делает неровный вдох, словно пытается отделить реальность от тумана, в котором застряла.

Кейд поворачивается ко мне.

— Я помогу.

Мои брови сдвигаются.

— Если не возражаешь.

Кейд достает телефон. Мы с бабушкой несколько секунд смотрим, как он быстро набирает что-то на экране. Почти сразу из динамика громко звучит «We Belong Together» Ричи Валенса. Он кладет телефон на прикроватный столик и выходит вперед.

— Потанцуете со мной, миссис Айла? — Кейд улыбается, слегка наклоняясь и протягивая ей руку.

Бабушка смотрит на меня, потом на него. На секунду замирает, обдумывая. Но музыка продолжается, напряжение в её взгляде постепенно уходит, и она протягивает Кейду руку.

Я передаю бабушку ему, их пальцы переплетаются. Они начинают медленно танцевать в такт мелодии, пока я стою рядом, прижимая салфетку к лицу, надеясь, что смогу удержаться и не потерять контроль прямо здесь.

Бабушка кладет щеку ему на грудь, наслаждаясь этим безмятежным, прекрасным моментом. Я наблюдаю, как они плавно покачиваются из стороны в сторону, время от времени щипая себя.

— Грэм… почему ты перестал писать мне? Ты заставил меня думать, что я больше не нужна тебе. Я так долго ждала… — Её глаза закрываются, и она прижимается к его груди чуть сильнее.

Когда песня затихает, бабушка улыбается, смахивая последнюю слезу со щеки.

— Теперь я здесь, — говорит он ей, глядя прямо на меня.

— Я знала, что ты вернешься, Грэм, — выдыхает она, запрокидывая голову.

В комнате повисает тяжелая, натянутая тишина. Мне становится невыносимо жарко; еще несколько секунд без свежего воздуха — и я упаду.

Бабушка смотрит на Кейда, держа его за предплечья с мягкой улыбкой.

— Мы теперь поедем на пляж? — тихо спрашивает она, и моё сердце сжимается в груди.

— Да, — отвечает Кейд тем самым низким голосом, который, как я думала, больше никогда не услышу. Он помогает ей лечь в постель, возвращает мишку в руки и подтягивает одеяло к груди. Бабушка смотрит на него с восхищением, пока по её лицу разливается спокойствие.

Я никогда, никогда раньше не видела её такой счастливой.

Как только бабушка устраивается в постели, она замолкает, не отрывая глаз от Кейда с застывшей, счастливой улыбкой. Кейд отворачивается и напрягается, когда натыкается на мой холодный взгляд.

Я вылетаю из спальни. Не знаю куда — знаю только, что мне нужен воздух. Врачи предупреждали о возможных галлюцинациях из-за черепно-мозговой травмы.

Это сейчас одна из них?!

Резко открываю входную дверь, и выбегаю на темную улицу. Я не обращаю внимания ни на ливень, ни на то, что промокаю насквозь. Обхожу деревья вокруг бабушкиного дома, пытаясь хоть как-то уложить происходящее в голове.

Кейд следует за мной по пятам. Я продолжаю хромать, не зная, что делать или сказать. Пытаюсь перевести дыхание, но спотыкаюсь о ботинок и налетаю на дерево. Я успеваю схватиться и опереться на него обеими руками.

Это нереально.

В этом нет никакого смысла.

Я не сумасшедшая. Сейчас я обернусь, и его не будет. Потому что мужчина, которого я люблю, погиб. Я и так едва справляюсь с мыслью о его потере, но как это сделать, если мне начинает мерещиться его призрак?

Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть пустой двор… но нет.

Он всё еще здесь, смотрит на меня, словно сам держится из последних сил.

Его тяжелый, жесткий взгляд скользит по мне. Тот самый огонь, который он всегда зажигал во мне, взрывается где-то внизу живота. Я не могу ни дышать, ни говорить, ни думать.

Мы смотрим друг на друга. Я моргаю, но он никуда не исчезает. Он правда здесь — живой. В Южной Каролине. Деревья за его спиной яростно гнутся от ветра. Порывы усиливаются, и меня начинает знобить. С каждой секундой становится холоднее, пока я пытаюсь хоть как-то принять происходящее. Вглядываясь в него, я замечаю ожоги на ключице.

С губ срывается тихий всхлип.

Кейд делает шаг ко мне. Я резко мотаю головой из стороны в сторону.

— Скажи что-нибудь, — умоляет он.

Стоит ему потянуться ко мне, чтобы обнять, я бью его по лицу. Его голова резко отлетает в сторону, мокрые темные волосы хлестко бьют по щеке под дождем.

— Ублюдок!

Пощечина.

— Я думала, тебя убили!

Удар в грудь.

— Я думала, ты погиб!

Пощечина.

— Я видела, как ты умер!

Удар по руке.

— Я…

Снова замахиваюсь, чтобы ударить его, но он перехватывает мою руку в воздухе. Резко тянет меня к себе и прижимается всем телом. Его рот сталкивается с моим, прерывая мой крик. Он затыкает меня поцелуем, жестоким и ослепляющим. Сначала я сопротивляюсь, но он просто усиливает хватку, высасывая воздух прямо из моих легких. Меня пробирает дрожь, и в какой-то момент я сама отвечаю, прижимаясь губами к его губам. Его язык проникает мне в рот, и я принимаю его. Мы крепко обнимаем друг друга, пока дождь продолжает лупить по нам. Наши губы танцуют вместе в идеальном дуэте.

Я отталкиваю его, разрывая поцелуй. Мне больно это делать, но я должна. Ему пора начать говорить и дать мне ответы. Как он здесь оказался? Почему мне ничего не сказали? Я убью Слейтера, когда увижу его!

Мы отходим друг от друга, и я рассматриваю его. На лице и шее заметны порезы — травмы, которых не было в последний раз, когда я его видела…

Его взяли в плен?

— Объясняй! — ору, тыча в него пальцем.

Он дергает меня к себе так, что моя грудь сталкивается с его ребрами. Хватает меня за горло и властно сжимает. На его красивом, изрезанном шрамами, лице расплывается ухмылка. Моё сердце взлетает до опасных высот.

— Всё такая же упрямая. Пойдем, согрею тебя, уложу в постель и буду объяснять всю ночь.

Я не могу поверить, что слышу это. «Счастлива» — слишком слабое определение. Никаких слов не хватит, чтобы описать чувство, когда твой солдат возвращается домой живым.

— Букер правда мертв? — я прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть его сквозь жгучую пелену перед глазами. Дождь по-прежнему барабанит по нам.

Его ухмылка исчезает.

— Да. — Он проводит огрубевшими ладонями по моему лицу и берет за подбородок. Я осыпаю поцелуями его мокрую, теплую кожу.

— Это не может быть по-настоящему, — сильнее прижимаюсь лицом к его руке.

— Я настоящий, — говорит он и целует меня в лоб. — Ты носишь бабочку, которую я для тебя сделал, — шепчет мягко.

— Что мы теперь будем делать? — спрашиваю я.

Мы улыбаемся, глядя друг другу в глаза.

— Выживать.