Марипоса

2. ВАЙОЛЕТ

7 августа 1965 года

Дорогой Грэм,

Надеюсь, это письмо скоро дойдет до тебя. Знаю, я говорила, чтобы ты не ждал от меня писем… но вот я пишу. Я постоянно вспоминаю тот день, когда ты зашел в закусочную. Я подумала, что ты самый привлекательный мужчина в форме, которого я когда-либо видела. Моё сердце так сильно колотилось, когда я принимала твой заказ. Я боялась, что ты это услышишь. Не верится, что ты зашел лишь за заказом для тёти, а теперь смотри, куда это нас привело. С тех пор как ты уехал на службу, каждый раз, когда открывается дверь и звенит колокольчик, я молю Бога, чтобы это был ты. Я понимаю, что ты пока не знаешь, когда вернешься, и что прошла всего неделя с нашей последней встречи, но, надеюсь, после твоего возвращения мы сможем съездить в Райтсвилл-Бич, как обещали друг другу.

Искренне твоя,

Грейс

Abuelita⁴ улыбается, пока я читаю ей одно из писем, которые она попросила принести. Я сижу в кресле рядом с её больничной койкой, держа в руках слегка помятый лист, пожелтевший от времени. Её когда-то огненно-рыжие волосы, теперь почти совсем седые, рассыпались по подушке, а веснушки будто съезжают вниз по лицу, когда безмятежная улыбка сменяется печальной гримасой.

Сегодня хороший день; ей даже хватило сил, чтобы прогуляться вокруг пруда у больницы Гринвилла. Она написала мне с утра, чтобы я приехала, заявив, что собирается востребовать обещанное желание — чтобы я прочла ей эти письма.

С тех пор как ей поставили диагноз «рак», она всё чаще хочет проводить время со мной. А поскольку бабушка значит для меня весь мир, я сделаю для неё всё, что она попросит.

С самого детства бабушка предупреждала меня держаться подальше от военных, и я никогда не знала почему. Возможно, сейчас я получу ответ. Я всегда предполагала, что это потому, что мы живем в военном городке. Она замужем за моим дедушкой, не имеющим отношения к армии, — почтальоном на пенсии.

Рак — не единственная болезнь, с которой она борется. Диагноз «болезнь Альцгеймера» стал для всех полной неожиданностью. С того момента у нее была ко мне одна просьба, но она не говорила, какая.

До сегодняшнего дня.

После окончания базовой подготовки я сразу же поступила в школу воздушно-десантных войск на три недели. Прыгать с самолета оказалось захватывающе. Я думала, что буду бояться первого прыжка, но адреналин и азарт пересилили страх и только укрепили мою уверенность. Получив значок парашютиста⁵, я отправилась в Северную Каролину — в центр специальных операций, где прошла Отбор. Я была единственной женщиной в своем классе и усердно работала, чтобы добиться успеха. Мой труд окупился, и теперь я в отпуске, наслаждаюсь каждым моментом с бабушкой и дедушкой, прежде чем отправиться на курс.

— Abuelita… можно я спрошу тебя кое о чём? — Я аккуратно складываю исписанный листок и кладу его обратно в небольшую деревянную шкатулку.

— Да, mija? — хрипло откликается она, поворачиваясь в кровати и прижимая к себе голубого плюшевого мишку. С ним она не расстается с тех пор, как была подростком.

— Почему именно эти письма? Кто этот мужчина?

Бабушка и дедушка любили друг друга больше половины жизни, и теперь она открывает мне, что когда-то делила сердце еще с кем-то, кроме дедушки?..

Солнечный свет, пробивающийся в окно, отбрасывает золотистые блики на её лицо.

— Mija⁶. Это моя единственная просьба. — Она переплетает пальцы на коленях. — Я знаю, что у тебя насыщенная жизнь, работа, и скоро ты снова уедешь. Пожалуйста, читай мне эти письма, когда ты дома. Я хочу помнить свою первую любовь, пока еще могу. Пойми меня правильно, я люблю твоего дедушку. У нас была прекрасная совместная жизнь, но я искренне верю, что в жизни можно любить больше одного человека, хотя я и выбрала твоего дедушку. Но моя первая любовь? Это был Грэм.

Я открываю рот.

— Abuelita! — Я прижимаю шкатулку к груди, не веря своим ушам. Она любила кого-то кроме дедушки? Насколько я помню, они были вместе с тех пор, как ей исполнилось девятнадцать. Он был её первым и единственным парнем. — Я не думаю, что дедушка это одобрил бы, Abuelita. Не думаю, что он хотел бы, чтобы я читала эти письма. Неужели Грэм — причина, по которой ты все эти годы просила меня не связываться с военными?

Я закрываю деревянную шкатулку и ставлю её на пол в палате, задвигая под кровать, где она и лежала.

Конечно, я знаю, что в свои двадцать лет могу сама принимать решения, но её слова въелись в меня с детства. Хотя они не помешали мне пойти в армию — это решение я приняла в память о моём покойном отце-ветеране.

— Твой дедушка всё о нём знает. Пусть это будет наш с тобой секрет, ладно? Это моя единственная просьба, por favor? — она умоляюще смотрит на меня, приподняв брови.

Я никогда не могла ей отказать. Бросаю взгляд через плечо, чтобы убедиться, что дедушка ничего не слышит. К счастью, он целиком погружен в местную газету, и с ручкой в руке разгадывает кроссворд.

— Ладно, но почему ты вышла замуж за деда, а не за Грэма? — Любопытство гложет меня. Почему она осталась с дедушкой Рамоном, если любила этого Грэма?

Она снова улыбается, её светло-карие глаза сияют от гордости.

— Терпение, mija. По одному письму за раз. Хорошо? Тогда я и расскажу, почему выбрала твоего дедушку.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Ладно. По одному письму, — соглашаюсь, выпрямляясь в кресле, и целую её в щеку. — Напиши мне, когда захочешь, чтобы я прочла следующее.

— Конечно, Вайолет.

— Но можно задать еще один вопрос?

— Конечно.

— Он служил на флоте? Мы живем рядом с военно-морской базой, так что я предполагаю, что он был моряком.

— Нет, mija. Не на флоте. Грэм был «Зеленым беретом»⁷. Он присылал мне эти письма из Вьетнама.

— Ого, бабуль… солдат спецназа? — Я приподнимаю брови, бросая ей озорную ухмылку.

Неплохо. Бабуля, вперед!

Её щеки заливаются румянцем, и она хихикает, как подросток. Я не видела её такой улыбчивой с того дня, как поставили диагноз. Наблюдая за тем, как она светится, погружаясь в воспоминания, я обретаю покой. Если чтение этих писем дарит ей счастье в такое трудное время, я буду терпелива.

— Ты удивляешь меня, бабуль. — Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови.

— Почему?

— Всю мою жизнь ты твердила мне держаться подальше от военных, а теперь говоришь, что любила одного из них?

Она замолкает. Её молчание красноречивее любых слов. Она не знает, что ответить, и обнимает мишку крепче, словно я задела за живое. Я не хотела этого, и решаю, что сейчас хороший момент, чтобы уйти.

— Увидимся позже, Abuelita, — наклоняюсь вперед и снова целую её в щёку.

— Que Dios te bendiga, te quiero mucho. (прим. пер. «Да благословит тебя Бог, я очень тебя люблю.»)

— Te quiero más. (прим. пер. «Я люблю тебя больше.»)

Она включает телевизор, пару раз переключает канал и откладывает пульт в сторону. На экране идет один из её любимых фильмов — «Бетховен».

— Пока, дедуль. Я останусь еще на один день, а потом уеду в Северную Каролину.

Он откладывает местную газету на колени.

— Мы очень тобой гордимся, — он улыбается и наклоняется к моему уху. — Она волнуется за тебя, но если служба в спецназе делает тебя счастливой, значит, и она счастлива. Просто дай своей матери время примириться с твоим решением. — Его голос и руки, лежащие на моих предплечьях, слегка дрожат, когда он шепчет.

Он знает, что мама не принимает моего решения служить, но в наши разногласия не вмешивается. Мне кажется, мама не понимает, насколько ценным достижением является пройти Отбор — жесткий и изнурительный комплекс испытаний, проверяющих силу тела и выносливость духа. Из более чем четырехсот кандидатов лишь тридцать были отобраны для перехода на Курс спецназа.

— Не беспокойся о наших с мамой отношениях, — успокаиваю я его.

Я выпрямляю спину, улыбаюсь в ответ и подавляю боль в груди, пока тревога за их благополучие колет мне сердце. Я не могу плакать каждый раз, когда их вижу.

— Я рада, что у неё есть ты, когда меня нет рядом, — говорю беззаботным тоном, делая ещё шаг к выходу.

— Сконцентрируйся на себе. Иди и свершай великие дела. А мы будем здесь, болеть за нашу внучку. — Он кладет веснушчатую руку на край своего ярко-красного мягкого свитера в клетку, поправляет очки для чтения и снова погружается в разгадывание кроссворда.

Я разворачиваюсь, подошвы моих ботинок тихо поскрипывают. Прежде чем уйти, в последний раз смотрю на бабушку, стараясь запечатлеть в памяти её образ — живой и счастливой. Она так сосредоточена на настоящем, наслаждается простыми вещами, вроде просмотра любимого фильма, в то время как яд медленно расползается по её венам.

Даже во тьме она улыбается.

Иду по коридору к выходу. По пути прощаюсь с медсестрой, которая ставит ей химиотерапию, и напоминаю позвонить мне, если что-то случится. Обычно меня не пускают сюда во время процедур, но в этот раз сделали исключение. Минут через пять я выхожу из больницы и направляюсь на парковку для посетителей.

Достаю ключи и дважды нажимаю кнопку, чтобы открыть свой белый седан. Устроившись на водительском сиденье, пишу маме.

Я:

У бабушки сегодня хороший день. Еду домой.

Мама:

Хорошо.

Удивлена, что она ответила так быстро. Я расцениваю это как знак попытаться поговорить с ней в последний раз перед отъездом. Уставившись в экран, листаю фотографии — привычка, к которой я прибегаю, когда нервничаю. Прокручиваю до самого верха и нахожу фотографию нас четверых — моей когда-то полной семьи: отца, матери и старшей сестры Изабеллы.

Черные волосы отца с проседью коротко подстрижены и зачесаны набок. На его маленьком носу покоятся большие круглые очки в толстой оправе. Солнце освещает нашу оливковую кожу, а сестра с ног до головы одета в розовое — даже помада у неё в тон. Я, в джинсах и полосатом темно-синем свитере, обнимаю маму. Это был праздничный ужин Изабеллы по случаю окончания университета в местной итальянской пиццерии. Выключаю телефон, пока волна скорби не нахлынула вновь и не унесла меня в пучину воспоминаний.

Как только машина заводится, я направляюсь к маминому дому. Мы живем в уютном одноэтажном доме с тремя спальнями, недалеко от католической церкви, куда я ходила каждое воскресенье с детства. По мере того как я отдаляюсь от больницы, в груди медленно поселяется тягостное чувство. Это место больше не кажется мне домом — с тех пор как умер отец. С его смертью как будто умерла и мама. Её тепло сменилось холодной аурой. Хотелось бы, чтобы она поехала со мной к бабушке.

Я медленно умираю внутри каждый раз, когда вижу, как ей вводят химиотерапию. Я не могу её потерять. С тех пор как бабушке поставили диагноз, я постоянно на взводе, в ужасе от мысли, что её может не стать, хотя она еще с нами.

Горло сжимается, и я делаю все возможное, чтобы побороть сухость в горле, когда паркую машину на подъездной дорожке. Сижу там, слушаю The Fray и глубоко вдыхаю.

В последнее время всё летит к черту. Но сейчас уже слишком поздно что-либо менять. Для меня здесь больше ничего не осталось.