Михаэль

7.

Слуга, стоявшій возлѣ бѣлой двери, доложилъ о герцогѣ де-Монтьё, и Михаэль поднялся съ мѣста.

— Я, вѣроятно, первый, — сказалъ господинъ де-Монтьё. — Я слишкомъ рано явился.

Герцогъ приказалъ заложить себѣ карету на цѣлые полчаса раньше, чѣмъ это было нужно; заставилъ ее прождать четверть часа и потомъ, какъ-то вдругъ, — сѣлъ и поѣхалъ.

— Остальные придутъ съ опозданіемъ, — сказалъ Михаэль, на которомъ его венгерка сидѣла также стройно, по-военному, какъ и на господинѣ де-Монтьё.

Михаэль спросилъ, много ли народу было въ Bois de Boulogne, и господинъ де-Монтьё, который, собственно, хотѣлъ отвѣтить: „Меня тамъ не было“, сказалъ: — Да, очень много.

И онъ, въ сущности, самъ не зналъ, зачѣмъ онъ сказалъ правду. Онъ повернулъ голову, и въ то время когда взглядъ его упалъ на стѣну, противъ балконной двери, онъ сказалъ:

— Послушай, Михаэль, куда дѣвался „Побѣдитель“?

Михаэль стоялъ, прислонившись къ роялю.

— Я нашелъ, что свѣтъ, здѣсь внизу, слишкомъ рѣзокъ, — сказалъ онъ. — Я повѣсилъ его наверху.

— Въ мастерской?

Михаэль не отвѣтилъ на вопросъ: онъ быстро сказалъ: — А потомъ это непріятно висѣть „неодѣтымъ“ въ своихъ собственныхъ комнатахъ, когда приходятъ гости.

Господинъ де-Монтьё бросилъ на Михаэля быстрый взглядъ. Но онъ только спросилъ, какъ поживаетъ учитель. Между тѣмъ слуга доложилъ о графѣ Толь — секретарѣ посольства родины господина Адельскіольда.

— Онъ пишетъ княгиню Цамикову, — сказалъ Михаэль — съ обычной насмѣшливой интонаціей произнеся фамилію княгини.

Графъ Толь, который былъ малъ ростомъ, блондинъ, а тѣлосложеніемъ походилъ на мальчика, подхватилъ фамилію Цамиковой, и сказалъ, что онъ только-что видѣлъ ее около озеръ съ какимъ-то евреемъ.

Онъ усѣлся въ кресло, и голосомъ, звучавшимъ съ оттѣнкомъ какой-то странной вялости, сталъ перечислять дамъ, которыхъ онъ только-что видѣлъ. Онъ постоянно говорилъ о дамахъ, и всегда какъ-то странно задыхаясь, точно онъ мысленно кружился въ котильонѣ, среди ихъ душистыхъ кружевъ.

Графъ Толь продолжалъ свой разговоръ, между тѣмъ какъ Михаэль, прислонившись къ роялю, все время проводилъ по бровямъ своимъ лѣвымъ указательнымъ пальцемъ. Господинъ де-Монтьё началъ перелистывать дорогое изданіе „Fort comme la mort“, любимую книгу Михаэля.

Внезапно графъ Толь сказалъ: — Знаете ли, герцогъ, вы любите какъ португалецъ.

Михаэль разсмѣялся.

— Почему именно, какъ португалецъ?

— Да, — сказалъ графъ Толь, въ то время какъ герцогъ машинально оперся книгой о свое колѣно какъ chapeau bas. — Я какъ-то прочелъ въ одной книгѣ — кажется, сочиненіе княгини Ратачи или какъ ее теперь?.. — что португальцы молчатъ и убиваютъ.

Произошла маленькая пауза, пока господинъ де-Монтьё не замѣтилъ по поводу „Fort comme la mort“: — Вѣроятно, вы ее скоро будете знать наизусть, Михаэль.

И Михаэль отвѣтилъ: — Да, „Сильна какъ смерть“ я могу читать когда угодно. Я это понимаю.

— Въ какомъ смыслѣ, Михаэль?

— Да потому, — сказалъ Михаэль, — что люди тамъ расходятся другъ съ другомъ — не ссорясь.

Графъ Толь громко разсмѣялся. Но Михаэль замѣтилъ: — Что-жъ, развѣ это не правда? Разъ уже любовь прошла, значитъ — ея нѣтъ. И никакія тутъ не помогутъ слезы.

Господинъ де-Монтьё поднялся и задумчиво поглядѣлъ въ садъ.

Графъ Толь, неугомонный мозгъ котораго снова уцѣпился за фамилію Цамиковой, замѣтилъ: — Ah, la Zamikof а bien appris beaucoup de choses.

И онъ продолжалъ, смѣясь: — Mais oui, en parcourant tant de pays elle a bien appris la connaissance de trics.

Михаэль повернулъ свою голову, а герцогъ быстро обернулся: слуга распахнулъ дверь передъ фру Адельскіольдъ, вошедшей въ комнату вмѣстѣ съ фру Моргенстіернё, женою одного норвежскаго художника — громадною какъ валькирія.

— Вы должны извинить, — сказала фру Адельскіольдъ, — Александръ работаетъ и не можетъ прійти. Фру Моргенстіернё любезно согласилась проводить меня. Вѣдь мы бы навѣрно огорчили васъ, Михаэль, — прибавила она и улыбнулась, — если бы мы не пришли, не правда ли?

— А кромѣ того, — смѣясь сказала фру Моргенстіернё, показывая свои великолѣпные зубы, — я очень хотѣла посмотрѣть вашъ домъ.

Фру Адельскіольдъ замѣтила: — Михаэль живетъ чудесно. Вообще его страшно балуютъ. Но, — и она протянула господину де-Монтьё руку, — это не бѣда.

— Какъ знать, — сказала фру Моргенстіернё.

— Нѣтъ, я убѣждена, — сказала фру Адельскіольдъ съ измѣнившимся выраженіемъ лица, — что люди зрѣютъ только на солнцѣ.

— Возможно, — сказала фру Моргенстіернё, широко усаживаясь въ кресло; и въ то время какъ слуга разносилъ мальвазію, она продолжала: — Здѣсь прелестно. Въ парижскихъ особнякахъ съ ихъ садиками есть что-то особенное. Они скрыты какъ гнѣзда.

И всѣ заговорили о особнякахъ, о мастерскихъ, о улицахъ, прилегающихъ къ Тріумфальной Аркѣ и о квартирахъ.

Графъ Толь бесѣдовалъ съ фру Моргенстіернё на своемъ родномъ скандинавскомъ языкѣ, и Михаэль, смѣясь, передразнивалъ ихъ.

— La langue d’Ibsen… n’est-ce pas? — воскликнулъ онъ.

И фру Моргенстіернё, которая была настроена патріотически, сказала: — Совершенно вѣрно. А вы, вѣроятно, предпочитаете своего monsieur de Curel.

— Это совсѣмъ не мой monsieur de Curel, — отвѣтилъ Михаэль, — я чехъ.

И онъ прибавилъ нѣсколько тише: — Но на чешскомъ языкѣ не пишутъ такъ много.

Пролетѣлъ Ангелъ.

Но вдругъ Михаэлю вздумалось выучить три норвежскихъ слова.

— Какія три слова? — спросила фру Моргенстіернё, которая весело и важно развалилась въ своемъ бѣломъ креслѣ.

— Я люблю тебя, — смѣясь, сказалъ графъ Толь.

— Хорошо, — сказала фру Моргенстіернё, взявши еще глотокъ мальвазіи, — этому мы васъ научимъ: „Jeg elsker dig“.

И широко раскрывъ ротъ, причемъ у нея засверкали ея великолѣпные зубы, она стала произносить эти три слова, которыя никакъ не могъ повторить Михаэль, въ то время какъ графъ Толь смѣялся и повторялъ ихъ вмѣстѣ съ фру Моргенстіернё.

— Jeg, — произнесъ Толь.

— Jeg, — повторила за нимъ фру Моргенстіернё.

— Jai, — сказалъ Михаэль.

— Elsker dig, — продолжала фру Моргенстіернё.

Но Михаэль никакъ не могъ осилить „elsker“ и Толь повторилъ: — Elsker dig… чортъ возьми,

— Elsker dai.

Фру Адельскіольдъ подошла къ роялю, на который господинъ де-Монтьё положилъ романъ Мопассана.

— Вы были другомъ Гюи де-Мопассана, не правда ли? — сказала она господину де-Монтьё.

— Думаю, что я могу имъ назваться, хотя я былъ значительно моложе его.

— Каковъ онъ былъ, какъ человѣкъ? — тихо спросила фру Адельскіольдъ, въ то время какъ остальные все еще смѣялись за ихъ спиною.

— Jeg elsker dig, — снова произнесла фру Моргенстіернё.

Господинъ де-Монтьё разсказывалъ о своемъ покойномъ другѣ, причемъ онъ говорилъ почти шепотомъ, какъ и фру Адельскіольдъ; и онъ сказалъ въ заключеніе: — Это было самое гордое сердце изъ всѣхъ, которыя я когда-либо знавалъ.

Они на мгновеніе умолкли пока фру Адельскіольдъ не промолвила: — Какъ вы горячо любите своихъ друзей.

И снова они замолчали на нѣсколько минутъ — пока фру Адельскіольдъ не обернулась.

— Что вы тутъ шумите?

Фру Моргенстіернё хохотала отъ души: — Онъ хочетъ научиться говорить „Jeg elsker dig…“ Но, — и она подняла обѣ руки, такъ что у нея зазвенѣли браслеты, — онъ никогда этого не выучитъ.

— Нѣтъ, — сказалъ Толь, прекратившій урокъ.

— Я этому научилась у Александра, — сказала смѣясь фру Адельскіольдъ и произнесла по-шведски съ трудомъ, и съ сильнымъ акцентомъ: — Слушайте внимательно, Михаэль: „Jeg elsker dig“.

Графъ Толь и фру Моргенстіернё буквально тряслись отъ хохота, слушая ея произношеніе.

Наконецъ, фру Моргенстіернё утомилась и заговорила объ окружавшихъ ее предметахъ, разспрашивая о каждой отдѣльной вещицѣ — откуда это, да откуда то.

— Чего за восхитительные часы, — сказала она и остановилась передъ каминомъ, на которомъ стояли часы въ стилѣ Empire: бѣлыя съ золотомъ.

— Да, они принадлежали Жозефу Бонапарту. Учитель получилъ ихъ въ подарокъ отъ принцессы Матильды.

— Чего только ему не даритъ учитель, — сказала фру Моргенстіернё, высоко поднявъ руки.

А господинъ де-Монтьё любовался золотой статуэткой на часахъ — амуромъ, зажигающимъ факелъ.

— Да, да, — замѣтилъ Толь, — Бонапарты всегда умѣли зажигать факелы — и въ любомъ смыслѣ.

Фру Адельскіольдъ, стоявшая возлѣ рояля указала на орхидеи, которыя въ изсѣро-синей датской вазѣ стояли на крышкѣ инструмента.

— Не правда ли? — сказала она, обращаясь къ Михаэлю — они изъ магазина возлѣ Opéra.

Всѣ взглянули на цвѣты, которые были почти одинаковаго цвѣта съ вазой, и фру Адельскіольдъ отвернула край своей лайковой перчатки и приложила его къ цвѣтамъ.

— Смотрите, — сказала она, — одинъ и тотъ же цвѣтъ.

— Да, — быстро подхватилъ Михаэль и крѣпко сжалъ въ рукѣ букетъ, — какъ странно.

И онъ, какъ-будто, застылъ, — погруженный въ свои мысли — и съ улыбкой глядѣлъ на букетъ, въ то время какъ остальные заговорили о выставкѣ розъ, которую аристократія устраивала въ Версалѣ.