Михаэль

15.

Михаэль въ смущеніи приблизился къ холсту. Но вдругъ остановился какъ вкопанный, точно его ударили въ грудь остріемъ штыка. Онъ стоялъ неподвижно, устремивъ свой застывшій взглядъ на лицо германца: онъ простоялъ быть-можетъ полминуты, блѣдный, какъ мраморный торсъ королевы Маргариты.

Пока внезапно не обернулся, при звукѣ голоса господина Свита, который, войдя, произнесъ съ рѣзкимъ удареніемъ: — Быть не можетъ, неужели это вы, Михаэль?

— Да.

Господинъ Свитъ опустился въ кресло и мгновенно наполнилъ мастерскую своими разговорами и новостями. Разсказывалъ, будто онъ только-что Встрѣтилъ Адельскіольда: такъ тотъ похожъ на бѣлаго медвѣдя изъ „Jardin des plantes“ въ лѣтнюю жару. А потомъ онъ побывалъ у „Первой дамы республики“, которая такъ же покрыта пылью, какъ и девизъ республики надъ входомъ въ ратушу: „Свобода, равенство, братство“.

Возвращаясь внезапно къ Адельскіольду, онъ сказалъ: — Впрочемъ, этотъ господинъ небезопасенъ. Весьма возможно, что въ одинъ прекрасный день онъ сдѣлаетъ то, чего бы никто отъ него не ожидалъ.

Учитель, который думалъ о чемъ-то, держа въ зубахъ свою трубку, сказалъ: — Онъ здѣсь завтракалъ. Онъ казался сильно огорченнымъ. — Михаэль въ это время сидѣлъ въ сторонкѣ и, не отрываясь, смотрѣлъ на германца.

Господинъ Свитъ проронилъ, смѣясь: — Этому я вѣрю.

— Дай мнѣ огня, Михаэль, — сказалъ учитель.

— Изволь.

Михаэль поднялся съ мѣста (въ его глазахъ было выраженіе, какое бываетъ у ребенка, когда ему разбиваютъ въ куски его любимую вещь) и подалъ ему заженную спичку.

— Ты дрожишь, — сказалъ учитель.

— Это иногда бываетъ съ молодежью, — замѣтилъ Свитъ.

Михаэль шевельнулъ головой, но ничего не отвѣтилъ, онъ вернулся къ своему креслу, откуда ему былъ виденъ грубый германецъ. Въ груди онъ ощущалъ жгучую боль, а сердце его такъ сильно билось, точно оно направляло свои удары о спинку кресла. Такъ вотъ что онъ думалъ. Вотъ какое мнѣніе составилъ о немъ Клодъ. Вотъ какимъ онъ жилъ въ его мысляхъ.

Михаэль закрылъ глаза, какъ-будто боялся, что слезы выступятъ изъ нихъ. Но почему? Почему? Это было не изъ-за-денегъ. Вѣдь Клодъ никогда не думалъ о деньгахъ.

— Адельскіольдъ продалъ нѣсколько картинъ, — сказалъ господинъ Свитъ.

Казалось, будто учитель проснулся (въ сокровенномъ уголку своего мозга, онъ цѣлое утро производилъ подсчеты) при словѣ „продалъ“.

— Не слѣдовало ли, въ самомъ дѣлѣ, чего-нибудь продать, — сказалъ онъ.

Господинъ Свитъ окинулъ взглядомъ помѣщеніе. — Неужели здѣсь, въ домѣ, такъ много тратится? — сказалъ онъ, — или все отправляютъ къ Vatel’ю?

Михаэль не шевельнулся.

Учитель заговорилъ о томъ, что продажа являлась бы самымъ умнымъ и вѣрнымъ дѣломъ; большая продажа, разъ въ жизни — съ молотка.

— Вотъ хотя бы „Эрота“ и „Аликвіада на рынкѣ“; а то „Аѳинянина“, или „Брута“, читающаго посланіе Цезаря.

— Но прежде всего, — сказалъ онъ, — я думаю продать „Германца“.

Онъ пересчиталъ всѣ свои картины и назвалъ ихъ цѣны — онъ. который никогда не говорилъ о своихъ картинахъ. Онъ называлъ суммы, нагромождая сотни, тысячи, заставляя сверкать груды золота, такъ же какъ онѣ сверкали передъ глазами его предковъ-крестьянъ, когда они переселялись въ Канаду.

Господинъ Свитъ, не отрывавшій глазъ отъ Клода Зорэ и наблюдавшій за нимъ (точно въ лупу разсматривая его лицо), сказалъ: — Ты можешь, разумѣется, продать „Германца“. Но „Побѣдитель“ стоитъ дороже всѣхъ.

Михаэль отвелъ свой взглядъ отъ „Германца“; казалось, его внезапно разбудилъ звонъ золота.

Господинъ Свитъ, глаза котораго блестѣли какъ у игрока, проговорилъ: — „Побѣдитель“ стоитъ не менѣе ста пятидесяти тысячъ.

И пока Михаэль слушалъ, подперевъ свою голову руками, онъ смотрѣлъ на Клода Зорэ съ внезапно нахлынувшимъ на него чувствомъ злобы — чувствомъ, причину котораго онъ самъ не сознавалъ, но которое вооружало все его существо противъ этого человѣка, купавшагося въ своемъ золотѣ, упивавшагося своей собственной геніальностью — съ преувеличиваніемъ генія.

Его головокружительная злоба, такъ мгновенно его охватившая (онъ самъ не зналъ почему), дошла до такихъ размѣровъ, что у него являлось желаніе схватить и трясти этого человѣка, который такъ независимо и гордо сидѣлъ въ своемъ креслѣ. И кровью наливались жилы на дрожащихъ рукахъ его, о которыя опиралась его голова.

— „Германца“ я продамъ теперь же, — повторилъ учитель, слегка нараспѣвъ.

И тутъ Михаэль не выдержалъ. Тономъ, котораго учитель никогда отъ него не слыхалъ — тономъ врага или смертельно раненаго, онъ сказалъ: — Сдѣлай одолженіе, ты воленъ дѣлать все, что ты хочешь.

Въ продолженіе секунды стало тихо.

Затѣмъ господинъ Свитъ поднялся и учитель сказалъ, въ то время какъ лицо его покрылось блѣдностью: — Да, Михаэль, я д о л ж е н ъ это сдѣлать.

Снова стало тихо — такъ тихо, что изъ гостиной доносился плескъ воды въ бассейнѣ, пока Свитъ не разсмѣялся и не произнесъ своимъ сиплымъ голосомъ: — Ты можешь устроить аукціонъ — такой же, какъ и у Цамиковыхъ.

И обращаясь къ Михаэлю: — Вы не читали въ „Gaulois“ о томъ, что имѣнія Цамиковыхъ продаются съ аукціона? Для княгини — это то же, что банкротство.

Михаэль не шевельнулся, только зрачки на его блѣдномъ лицѣ расширились отъ испуга и крупныя капли пота выступили у него на лбу.

Учитель посмотрѣлъ на него испытующимъ взглядомъ.

— Я пойду работать, — сказалъ онъ и поднялся съ мѣста.

Михаэль самъ не сознавалъ, что онъ бормоталъ въ то время, когда проходилъ черезъ комнату и когда выходилъ на улицу. Онъ едва ли помнилъ, что бросился въ первый попавшійся фіакръ, крикнувъ кучеру: „Поѣзжайте скорѣе!“

Точно если бы лошадь побѣжала быстрѣе, то онъ сумѣлъ бы спасти ее. Онъ думалъ только объ одномъ: — Значитъ, люди говорили правду… Значитъ, Монтьё былъ правъ и дѣло, дѣйствительно, обстояло такимъ образомъ.

Такъ вотъ что стало съ его бѣдной, съ его бѣдной — его любимой Люціей. И въ тотъ же мигъ мысль о несчастій, о банкротствѣ отступила назадъ и ее заслонило чувство безконечной тоски, тоски по ней, — по ней одной. И столь неудержимой, столь могучей сдѣлалась эта тоска, что ею одною переполнилось все его существо, подобно ягодѣ винограда, переполняющей налитый доверху сосудъ.

Моя Люція, моя дорогая Люція.

На мосту мимо него проходили люди, и онъ не видѣлъ ихъ. Раздавались гудки пароходовъ на Сенѣ, и онъ не слышалъ ихъ.

Только бы увидѣть ее, держать бы въ своихъ объятіяхъ, принадлежать ей всецѣло. И внезапно онъ крикнулъ кучеру: — Поѣзжайте скорѣе. Я спѣшу.

— Да, сударь, — проронилъ, кучеръ и, повернувшись на козлахъ, онъ замѣтилъ Михаэлю, котораго онъ зналъ по стоянкѣ на улицѣ Риволи: — Сколько вотъ ни возишь людей — всѣ увѣряютъ, что имъ спѣшно.

Михаэль долженъ былъ улыбнуться.

— Да, — сказалъ онъ, — это правда.

И внезапно суровая дѣйствительность снова встала передъ его глазами: администрація, долгъ, банкротство, — весь этотъ скандалъ, который неминуемо долженъ разразиться надъ Люціей.

И менѣе чѣмъ въ секунду въ его мысляхъ уже свыкшихся съ парижскими нравами, пронесся весь рядъ тѣхъ неизбѣжныхъ послѣдствій, съ которыми онъ слишкомъ хорошо былъ знакомъ: интервьюеры, репортеры, газеты, сплетни, салонные разговоры, бульварный шумъ; все это кричало, все это травило Люцію.

Люцію.

Но это не можетъ быть, не должно быть. Онъ ей поможетъ.

И сквозь душевную боль прорвалось что-то, похожее на мальчишеское чувство гордости.

Онъ защититъ ее.

Кучеръ подкатилъ къ рѣшеткѣ его палисадника, и онъ выскочилъ изъ кареты.

— Княгиня здѣсь, — проговорилъ слуга и поднялся въ вестибюль.

— Хорошо, — сказалъ Михаэль, который, въ присутствіи слуги, заставилъ себя медленно подыматься по лѣстницѣ.

Въ гостиной ея не было. Въ кабинетѣ ея не было. И онъ быстро взбѣжалъ по винтовой лѣстницѣ и увидѣлъ Люцію, лежавшую на его кровати и улыбавшуюся ему: — Я уже давно здѣсь, — сказала она, какъ всегда, поднося къ его губамъ свою руку.

Мысли Михаэля работали съ быстротой молніи пока онъ, смущенный, стоялъ передъ кроватью; чувство безпредѣльнаго облегченія подѣйствовало на него какъ ударъ въ спину, заставляющій дрожать все тѣло.

Итакъ, это выдумка, это ложь.

И губами, все еще холодными отъ страха, онъ началъ цѣловать ея волосы, ея лобъ и ея щеки, — словно это была ихъ первая встрѣча, пока, охваченный внезапной усталостью, онъ не опустился и не сѣлъ на коверъ, прислонивъ голову къ краю кровати.

Люція лежала тихо, прислушиваясь къ дыханію Михаэля — глубокому, какъ у спящаго.

Затѣмъ она спросила: — О чемъ говорили у учителя?

Михаэль задумался на мгновеніе. — Объ его картинахъ…

Михаэль внезапно оборвалъ, и въ то время какъ ему чудилось, — будто онъ слышитъ голосъ господина Свита, онъ невольно взглянулъ па „Побѣдителя“.

— Говорили о стоимости его картинъ.

— Ну тогда вы, вѣроятно, купались въ золотѣ, — сказала Люція.

— Да, — отвѣтилъ Михаэлъ, не отрывавшій глазъ отъ „Побѣдителя“.

— Это, должно-быть, пріятно, — сказала Люція, взглядъ которой все время былъ устремленъ на освѣщенный краснымъ цвѣтомъ потолокъ комнаты.

— Да, прозвучалъ голосъ Михаэля.

Опять стало тихо, пока Михаэль не повернулъ головы и не сказалъ: — Впрочемъ, я сильно испугался,

— Отчего? — спросила Люція и посмотрѣла на него съ кровати.

— Свитъ разсказывалъ, — отвѣтилъ Михаэль, и снова его охватило чувство страха когда онъ замѣтилъ выраженіе ея лица: — о томъ, что было напечатано въ „Gaulois“.

— Да, — сказала Люція, не мѣняя положенія, — къ сожалѣнію, это правда.

Михаэль поднялся на колѣни, и сжатыми въ кулакъ руками оперся о край кровати. — Что ты сказала?

— Что это правда.

И вдругъ Люція заплакала, все еще не мѣняя своего положенія, тихимъ, всхлипывающимъ плачемъ, отъ котораго тряслось и тѣло ея и кровать, на которой она лежала.

— Люція, послушай, Люція.

Михаэль вскочилъ на ноги, но не дотрагивался до нея.

— Зачѣмъ ты не сказала мнѣ объ этомъ? Зачѣмъ ты никогда ни слова мнѣ объ этомъ не говорила?

И точно вопросъ этотъ содержалъ въ себѣ: и само несчастіе и то, чѣмъ этому несчастію можно было помочь, — онъ повторялъ его снова и снова, голосомъ смущенія и отчаянія, прижавъ руки къ глазамъ, шагая взадъ и впередъ по комнатѣ.

— Къ чему мнѣ было говорить тебѣ объ этомъ? — сказала Люція слегка приподнявшись на кровати, — чѣмъ бы это помогло?

И она снова заплакала.

— Неужели ты полагаешь, я не мечтала объ одномъ такомъ мѣстѣ, гдѣ ничего бы объ этомъ не знали, гдѣ я была бы спокойна?

— Конечно, конечно…

Люція спустила свои ноги и присѣла на край кровати.

— Что сказалъ Свитъ, — спросила она, поправляя свои волосы.

Михаэль очнулся.

— Свитъ? — проговорилъ онъ, и при звукѣ этого имени онъ снова взглянулъ на „Побѣдителя“.

— Свитъ? — и голосъ его звучалъ: такъ, точно онъ шелъ издалека, — Свитъ говорилъ только о томъ, что было напечатано въ „Gaulois“.

— Послушай, — сказала Люція, которая поднялась и стояла, прислонившись къ спинкѣ кровати, — вѣдь это только первое время, которое необходимо выдержать. Я увѣрена, что Государь намъ поможетъ… только бы удалось снять опись, и все войдетъ въ свою колею…

Михаэль все еще стоялъ на томъ же мѣстѣ.

— Прежде всего, необходимо достать денегъ?

— Да.

Михаэль не шевельнулся.

— Немедленно достать денегъ.

И въ его мозгу мысли работали съ быстротою молніи, выравниваясь, сцѣпляясь другъ съ другомъ, пока не вылились въ опредѣленный планъ — въ выполнимый планъ.

„Побѣдитель“.

Ему слѣдуетъ заложить „Побѣдителя“ — нѣтъ, не заложить. Ему слѣдуетъ продать его. Продать его въ Лондонѣ подъ условіемъ, что онъ пролежитъ пять лѣтъ на складѣ.

Да, — это ему слѣдуетъ сдѣлать.

— Не спуститься ли намъ внизъ? — спросилъ онъ.

— Да, — сказала Люція, — мнѣ нужно домой.

Они спустились внизъ по винтовой лѣстницѣ и вошли въ гостиную,

— Прощай, — прошептала Люція.

— Прощай, — отвѣтилъ Михаэль.

Люція ушла, и Михаэль стоялъ и задумчиво смотрѣлъ на письменный столъ.

Онъ жилъ только о д н о ю мыслью: ему хотѣлось еще сегодня вечеромъ уѣхать въ Лондонъ. Ночнымъ поѣздомъ, черезъ Калэ-Дувръ. Устроить тамъ продажу. Устроить продажу съ господиномъ Пинеро. Послѣзавтра вернуться обратно. Рѣшимость повліяла на него какъ гипнозъ, онъ дѣйствовалъ точно въ состояніи сомнамбулизма.

На его звонокъ появился слуга.

Михаэль сказалъ: — Уложите мой маленькій чемоданъ. Сегодня вечеромъ я уѣду. —

И тутъ же прибавилъ: — Никто не долженъ объ этомъ знать.

Слуга молча поклонился.

Михаэль обѣдалъ у учителя. Онъ давно не былъ въ такомъ хорошемъ расположеніи духа.

Послѣ обѣда они играли въ шахматы.

Во время игры Михаэль сказалъ: — Завтра утромъ я ѣду въ Версаль и пробуду тамъ три дня.

Учитель сдѣлалъ ходъ.

— Хорошо дѣлаешь, — сказалъ онъ, — здѣсь теперь слишкомъ жарко.

…Вечеромъ Михаэль уѣхалъ въ Лондонъ.