Михаэль

2.

Клодъ Зорэ подъ-руку съ фру Адельскіольдъ шагнули по тремъ блестящимъ бѣлымъ ступенямъ и спустились въ столовую. За ними слѣдовали Адельскіольдъ и господинъ де-Монтьё.

Чарльсъ Свитъ, который шелъ рядомъ съ Михаэлемъ, замѣтивъ на рукѣ послѣдняго перстень, спросилъ:

— Что это за перстень?

— Египетскій, — отвѣтилъ Михаэль и поднялъ руку, — подарокъ учителя.

— Ну, конечно, — сказалъ Свитъ, — въ слѣдующій разъ онъ вамъ навѣрно подаритъ пару ножныхъ запястій.

Всѣ сѣли по мѣстамъ, и горничныя въ бѣлыхъ чепчикахъ разносили супъ. Разговоръ снова зашелъ о драгоцѣнностяхъ: о древнихъ драгоцѣнностяхъ, о какомъ-то сирійскомъ сосудѣ, пріобрѣтенномъ герцогомъ Рошефуко и о новыхъ пріобрѣтеніяхъ Лувра, надъ которыми всѣ смѣялись.

Фру Адельскіольдъ подняла свои тяжелыя отъ брилліантовъ руки и сказала:

— Я не люблю древнихъ перстней. Никогда не знаешь на чьихъ рукахъ они красовались. Мнѣ кажется, они приносятъ несчастье.

Чарльсъ Свитъ сказалъ, засмѣявшись:

— Не думаете ли вы, что такой перстень пролежалъ двѣ тысячи лѣтъ въ землѣ и впиталъ въ себя несчастье?

Фру Адельскіольдъ отвѣтила:

— Не знаю. Вѣроятно это воображеніе. А кромѣ того я боюсь покойниковъ.

Адельскіольдъ, который, несмотря на свое пятнадцатилѣтнее пребываніе въ Парижѣ, съ трудомъ владѣлъ языкомъ, замѣтилъ на это:

— Алиса суевѣрна, какъ хозяйка въ Сѣромъ Медвѣдѣ.

Учитель улыбнулся, вспомнивъ про старую хозяйку „Медвѣдя“ въ Сэнъ-Мало, гдѣ онъ, — постоянно привыкшій работать въ одиночествѣ, чуравшійся всякихъ художническихъ колоній, показывавшійся всюду въ сопровожденіи только одного Михаэля, провелъ цѣлое лѣто вмѣстѣ съ Адельскіольдами; но вотъ выраженіе его лица измѣнилось и онъ сказалъ:

— Она была такая же суевѣрная, какъ и моя старуха-мать.

Молодой герцогъ опустилъ голову (отъ нея шелъ тонкій ароматъ, какой обыкновенно распространяютъ мази и эссенціи) и сказалъ:

— Въ нашей семьѣ всѣ вѣрятъ въ предсказанія.

Прямо невѣроятно, — замѣтилъ Свитъ, который обычно говорилъ съ какой-то странной порывистостью, сопровождаемой особыми своеобразными жестами, столь характерными для лицъ еврейскаго происхожденія, — суевѣріе распространяется буквально по всему Парижу, и особенно сильно въ нашихъ кругахъ.

Герцогъ повернулъ голову и сказалъ, обращаясь къ господину Свиту, и въ голосѣ его звучала большая почтительность:

— Да развѣ это непонятно? Я полагаю, что всѣ тѣ, которые ищутъ связи между явленіями, неизбѣжно наталкиваются на необъяснимое.

Учитель обернулся и взглянулъ на молодого человѣка.

— Вы правы, Монтьё, — замѣтилъ онъ — что-бы объяснить себѣ необъяснимое, приходиться сперва искать само необъяснимое.

— Нѣтъ, это ужъ слишкомъ, — воскликнулъ господинъ Свитъ, сильно жестикулируя руками, — въ концѣ-концовъ ты еще сдѣлаешься астрологомъ. Скоро во всемъ Парижѣ не найдется такого мѣста, гдѣ не читали бы по звѣздамъ и не гадали бы по рукѣ.

— Я не говорю, что слѣдуетъ искать какой-либо связи, — сказалъ учитель.

Но тутъ фру Адельскіольдъ быстро наклонилась надъ столомъ и сказала:

Не считаете ли вы и хиромантію за суевѣріе? Всѣхъ разсмѣшила эта порывистость и даже гнѣвъ, которые прозвучали въ ея голосѣ (исключая герцога, голубые глаза котораго на мгновеніе остановились на обнаженной груди фру Адельскіольдъ) и господинъ Свитъ сказалъ:

— За что же иное я долженъ ее считать?

Фру Адельскіольдъ замѣтила какъ раньше:

— Съ вами трудно спорить, вы вѣдь вообще не вѣрите ни во что на свѣтѣ. Но что можно предсказывать по рукѣ — это доказано.

И она разсказала нѣсколько случаевъ съ ея знакомыми, которымъ было предсказано по рукѣ.

— Лица, знающіе хиромантію, гадая по рукѣ, говорили имъ о такихъ вещахъ, которыя они ни какъ не могли знать. Говорили о томъ, что было раньше, о томъ, что можетъ случиться — словомъ обо всемъ, и все исполнилось.

— А они также предсказывали и будущее? —

спросилъ господинъ де-Монтьё и на мгновеніе поднялъ глаза.

— Да, все, и даже будущее… и все исполнилось.

Учитель улыбнулся.

— Я бы никогда никому не позволилъ гадать мнѣ по рукѣ, и даже если бы я вѣрилъ въ это.

— Почему?

— Охъ, — замѣтилъ учитель, — въ моемъ возрастѣ тайна будущаго заключается т о л ь к о въ томъ, что въ этомъ будущемъ ничего уже не можетъ случится.

Господинъ де-Монтьё опустилъ голову.

— Но вы забываете о т в о р ч е с т в ѣ.

— О да, — отвѣчалъ Клодъ Зорэ, голосъ котораго прозвучалъ нѣсколько громче, и даже нетерпѣливѣе, — придется много писать.

— А я — сказалъ Михаэль, который вообще очень рѣдко вступалъ въ разговоры, — я страшно хотѣлъ бы, чтобы кто-нибудь погадалъ мнѣ по рукѣ.

— И что вы хотѣли бы узнать? — спросилъ господинъ Свитъ.

Михаэлевы щеки покрылись румянцемъ.

— Вообще, что-нибудь о своемъ будущемъ.

Господина Свита разсмѣшила интонація, съ которой были сказаны эти слова, но Адельскіольдъ поднялъ свою большую голову.

— Впрочемъ, Алиса никогда не прибѣгала къ хиромантіи.

— Никогда? — то былъ герцогъ.

— Нѣтъ, — сказала фру Адельскіольдъ, — я не рѣшаюсь.

И съ легкимъ смѣхомъ, внезапно черкнувшемъ по угламъ ея рта первыя складки тридцати двухъ годовъ, она сказала:

— Я боюсь услышать что-нибудь о моей смерти.

— Вы? — спросилъ господинъ Свитъ и взглядъ его упалъ на ея крѣпкій станъ и на прекрасную бѣлую грудь, гдѣ синія жилки переплетались кружевной вуалью.

— Да, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, и заговорила съ невольнымъ волненіемъ, большемъ, быть можетъ, чѣмъ она того желала. — странно, но временами на меня находитъ такой чудовищный страхъ смерти, что я не знаю куда бѣжать отъ ужаса. Иногда, среди ночи, — и она попыталась улыбнуться, — мнѣ приходиться будить несчастнаго Александра, мы зажигаемъ всѣ свѣчи въ домѣ и онъ играетъ мнѣ что-нибудь на роялѣ… иначе я не рѣшаюсь оставаться въ кровати.

Всѣ посмотрѣли на фру Адельскіольдъ. Какой-то тусклый блескъ разлился по ея лицу, по груди, по всей ея фигурѣ, вплоть до краевъ ея красновато-коричневаго платья.

— Да, — сказала она, проведя рукою по своему лбу, и прибавила уже въ иномъ тонѣ, — это прямо смѣшно.

Господинъ Свитъ, все еще не отрывавшій отъ нея своихъ глазъ, замѣтилъ съ еле замѣтной улыбкой:

— Это все оттого что вы такая здоровая.

Господинъ де-Монтьё, настолько поблѣднѣвшій, что можно было подумать будто его заразила блѣдность фру Алисы, проговорилъ еле слышно, устремивъ свой взоръ на пламя канделябръ:

— Не знаю: дѣйствительно ли такъ тяжело умереть въ вечеръ одного изъ тѣхъ дней, когда человѣкъ жилъ…

Фру Алиса кинула ему быстрый взглядъ и снова потупила глаза.

— Или Монтьё, — сказалъ учитель, — въ тотъ вечеръ, въ который видѣлъ, какъ живутъ другіе.

Адельскіольдъ сидѣлъ, словно не слышалъ разговора. Вся его душа, казалось, сосредоточилась въ его глазахъ, прикованныхъ къ фру Алисѣ. Потомъ онъ проговорилъ:

— Скоро мы поѣдемъ въ Нормандію.

Господинъ де-Монтьё быстро обернулся:

— Правда? — сказалъ онъ.

— Да, — отвѣтилъ Адельскіольдъ, — говорятъ мѣстный климатъ успокоительно дѣйствуетъ на нервы.

Свитъ, не желавшій бросать тему о смерти, замѣтилъ: — Для меня смерть — просто конецъ жизни, — а Михаэль, все еще разсматривавшій фру Адельскіольдъ, прибавилъ — я никогда не боялся смерти, и даже тогда, когда болѣлъ тифомъ, когда всѣ думали, что я умру.

— Почему вы не боялись, Михаэль? — спросилъ герцогъ, глаза котораго, при звукѣ Михаэлева голоса, казалось, пробудились отъ ихъ печальной задумчивости.

Михаэль откинулъ назадъ голову, такъ что пышные волосы его, короною поднялись надъ его лбомъ.

— Потому что я самъ въ нее не вѣрилъ, — сказалъ онъ.

Господинъ де-Монтьё засмѣялся, а фру Алиса, желавшая перемѣнить тему разговора, сказала, посмотрѣвъ на потолокъ, гдѣ бѣлый фаянсовый рисунокъ покрывалъ громадное зеркальное стекло:

— Какой прекрасный рисунокъ.

Учитель, которому, несмотря на его двадцатилѣтнюю міровую славу, все еще льстило, когда кто-нибудь хвалилъ его домъ, пріобрѣтенный имъ за нѣсколько милліоновъ (чтобы не отстать отъ „другихъ“) указалъ на свой бокалъ, который какъ разъ въ это время, горничная наполняла шампанскимъ. — Вотъ хорошая вещь, — сказалъ онъ и поднялъ бокалъ, въ которомъ желтое вино, сверкая, играло въ англійской шлифовкѣ. Нѣсколько мгновеній онъ продержалъ его въ рукѣ. На него иногда находила эта унаслѣдованная отъ предковъ жажда показывать свое добро.

Горничныя не переставали подливать шампанское, которое Свитъ пилъ, мѣшая съ сельтерской водой, а Михаэль, по поводу этихъ бокаловъ, прибавилъ быстро и громко:

— Они изъ Лондона и исполнены по рисунку Джонса.

Фру Адельскіольдъ, чтобы получше разсмотрѣть шлифовку, держала бокалъ въ своей вытянутой рукѣ и вдругъ ея взглядъ упалъ на Михаэля, и она смѣясь обратилась къ учителю:

— У Михаэля раскрываются глаза.

— Въ какомъ смыслѣ? — спросилъ Михаэль, въ то время какъ всѣ разсмѣялись; и Свитъ сказалъ:

— Да, да, онъ подрастаетъ.

Учитель улыбнулся:

— Для женщинъ у него всегда имѣлся точный взглядъ.

И возвращаясь къ тѣмъ же мыслямъ, которыя одолѣвали его тогда, на балконѣ, онъ прибавилъ:

— А вы видѣли его наброски?

— Нѣтъ, нѣтъ, — воскликнулъ Михаэль, вскочивъ съ мѣста.

И учитель сказалъ мажордому, который, какъ статуя, стоялъ передъ громаднымъ буфетомъ:

— Принесите ихъ сюда.

— Нѣтъ, нѣтъ, — снова воскликнулъ Михаэль.

— Принесите ихъ сюда.

Всѣ смѣялись надъ Михаэлемъ, который отъ смущенія покраснѣлъ какъ ракъ.

— Итакъ Михаэль, теперь мы посмотримъ ваши произведенія, — сказала фру Адельскіольдъ, и всѣмъ стало весело. Адельскіольдъ постоянно смѣялся такъ громко, что казалось будто смѣется все его громадное тѣло — и при этомъ, обычно, смѣхъ фру Адельскіольдъ умолкалъ.

— Быть можетъ намъ предстоитъ увидѣть еще что-нибудь получше — сказалъ Свитъ.

Мажордомъ вернулся съ папкой Михаэля подъ мышкой.

— Нѣтъ, теперь ужъ ничего не подѣлаешь, — сказалъ господинъ де-Монтьё, — теперь мы желаемъ ихъ посмотрѣть.

Михаэль вздумалъ у него отнять наброски, но Монтьё крѣпко держалъ папку.

Листы переходили изъ рукъ въ руки, причемъ у каждаго въ отдѣльности, при ихъ разсматриваніи, было иное выраженіе въ глазахъ. Адельскіольдъ невольно вздернулъ рукавами фрака, обнаживъ манжеты. Когда онъ бывалъ занятъ, у него постоянно являлось это желаніе: освободить свое сильное тѣло отъ одежды; писалъ онъ обыкновенно полуодѣтымъ.

— Ахъ чортъ возьми, но гдѣ же онъ это видѣлъ? — воскликнулъ онъ, взглянувъ на Михаэля.

Онъ провелъ своей большой рукой по одному новому наброску.

Ахъ чортъ возьми, да гдѣ же онъ это видѣлъ, — повторилъ Адельскіольдъ, обращаясь къ учителю, который выпрямившись сидѣлъ въ своемъ стулѣ; его могучая борода почти касалась скатерти.

— Вѣроятно въ Богеміи, — сказалъ онъ и взоръ его, въ это время, былъ устремленъ на Михаэля, на узкомъ лицѣ котораго отъ волненія блестѣли синіе глаза.

— Во всякомъ случаѣ не во снѣ, — замѣтилъ господинъ Свитъ, державшій набросокъ въ вытянутой рукѣ; а герцогъ, въ это время, отвелъ свой взглядъ отъ наброска бывшаго у него въ рукѣ и посмотрѣлъ на фру Адельскіольдъ, у которой листы быстро, одинъ за другимъ, скользили на скатерть.

— Я всегда такъ думалъ, Михаэль, — сказалъ господинъ Свитъ, и взглянулъ на Михаэля тѣмъ особеннымъ взглядомъ, который сдѣлалъ изъ его расы величайшихъ критиковъ міра, — что вы можете стать опаснымъ для женщинъ.

— Почему? — спросилъ Михаэль и разсмѣялся, смущенный.

Господинъ Свитъ отложилъ листъ въ сторону и произнесъ циничнымъ тономъ, какимъ онъ обычно билъ людей по лицу:

— Потому что женщины отлично знаютъ тѣхъ, кто имъ готовъ отдать цѣликомъ всего себя.

— И, — продолжалъ онъ, — онѣ все меньше и меньше находятъ мужчинъ, которые готовы имъ отдать всего себя.

Герцогъ медленно повернулъ голову.

— Вы думаете?

— Я въ этомъ увѣренъ. И причина ясна. Современный мужчина, прежде всего вынужденъ думать о деньгахъ. Женщинѣ приходится довольствоваться тѣмъ, что остается на ея долю.

— Я этому не вѣрю, — сказалъ Адельскіольдъ, взглянувъ на жену.

— Вотъ какъ? — сказалъ господинъ Свитъ и взглядъ его быстро скользнулъ по Адельскіольду. А тѣмъ не менѣе это такъ. Да это и понятно: нѣкоторые мужчины изъ-за любви дѣлаются рабочими скотами; но когда они

работаютъ они теряютъ какъ любовники — только потому что работаютъ. Вотъ и все.

На секунду воцарилось молчаніе; Адельскіольдъ невольно вытеръ себѣ лобъ салфеткой: точно онъ сталъ у него влажнымъ, а фру Алиса сказала, смѣясь:

— Послушайте господинъ Свитъ, сколько парадоксовъ вы выпаливаете ежедневно въ теченіе одной секунды?

Или господинъ Свитъ не разслышалъ вопроса, или онъ не хотѣлъ больше распространяться на эту тему, только онъ обернулся къ Михаэлю и сказалъ:

— Что вы скажете по этому поводу, Михаэль?

— Я въ этомъ ничего не смыслю!

Господинъ де-Монтьё быстро повернулся къ фру Адельскіольдъ и заговорилъ о книгѣ Анатоля Франса; а учитель, державшій въ рукѣ набросокъ Михаэля, замѣтилъ, обращаясь къ фру Адельскіольдъ:

— Взгляните на Михаэля… вотъ теперь… въ то время когда онъ такъ сидитъ. У мальчика два лица.

— Да, одно въ правомъ, другое въ лѣвомъ профилѣ, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, — я это всегда знала. Но развѣ это не у всякаго человѣка?

— Два выраженія — да, — и учитель посмотрѣвъ на своего питомца тѣмъ же самымъ взглядомъ, что и тогда на балконѣ, — но не два лица.

Онъ свертывалъ между пальцами кусочекъ хлѣба, и въ то время какъ мелкія крошки сыпались на скатерть, онъ сказалъ:

— Да, но лицо человѣка мы видимъ только разъ въ пять лѣтъ и тогда только мы замѣчаемъ, что оно измѣнилось.

— Да, — сказала фру Адельскіольдъ, внезапно взглянувъ на учителя, — это правда.

И, посмотрѣвъ на пламя свѣчей, она повторила, кивнувъ головою:

— Правда.

Учитель не слышалъ ея словъ. Онъ отодвинулъ отъ себя салфетку и, опершись головою о руку, внезапно обратился къ господину Свиту: — Послушай, Чарльсъ, у меня явилась идея для картины… сегодня… недавно…

Всѣ сидѣвшіе за столомъ умолкли. Клодъ Зорэ, никогда ни съ кѣмъ не говорилъ о картинахъ, кромѣ какъ съ Михаэлемъ — никогда; онъ даже не говорилъ объ этомъ съ Чарльсомъ Свитомъ, первымъ критикомъ, признавшимъ его геній.

Клодъ Зорэ машинально взялся за свою морскую трубку, лежавшую возлѣ его прибора, которую онъ привыкъ курить за столомъ — и тогда когда у него бывали гости.

— Знаешь, я хочу писать Цезаря… у меня всегда было желаніе написать именно его. Но теперь, — и онъ посмотрѣлъ на дымъ своей трубки, которую закурилъ, — теперь я знаю какъ… я выберу моментъ, когда его ранитъ… грубый, варварскій, не сознающій своего поступка, молодой солдатъ.

Онъ остановился на мгновеніе, и потомъ прибавилъ: — Онъ его ударитъ въ ножной суставъ.

Всѣ взгляды были устремлены на Клода Зорэ. Его алмазные глаза свѣтились, какъ-будто они уже видѣли очертанія и положенія фигуръ.

Михаэль посмотрѣлъ на учителя такимъ задумчивымъ взглядомъ, точно сидѣлъ у его ногъ.

— Какой онъ будетъ собой? — спросилъ онъ такъ тихо, словно тутъ не было никого, кромѣ его и учителя.

Но учитель внезапно оборвалъ и, обращаясь къ фру Адельскіольдъ, проговорилъ уже бодрымъ тономъ:

— Вотъ эта идея и виновата въ томъ что я такой плохой хозяинъ.

И прервавъ внезапно ходъ своихъ мыслей, одолѣваемый желаніемъ доставить какое-нибудь удовольствіе окружавшимъ его — быть-можетъ и потому, что это являлось для него отдыхомъ — онъ завелъ разговоръ о президентѣ республики, котораго онъ видѣлъ во время лѣтняго праздника въ Елисейскихъ Поляхъ; онъ кивнулъ мажордому и шопотомъ сдѣлалъ ему распоряженіе.

Разговоръ о президентѣ сдѣлался общимъ. Говорили веселыми громкими голосами, какъ обычно разговариваютъ люди, мысли которыхъ ничто не тревожитъ.

Будто у супруги президента лицо — какъ раскаленный утюгъ: такъ она зашнурована.

— Но лучше всего это ея шляпы, — сказала фру Адельскіольдъ.

— Онѣ у нея развѣваются какъ хвостъ у галльскаго пѣтуха, — замѣтилъ господинъ де-Монтьё.

Господинъ Свитъ прибавилъ: — Я видѣлъ какъ она раздавала награды французскимъ матерямъ, у которыхъ семеро дѣтей. Она положительно создана для этого.

Мажордомъ вернулся съ двумя корзинами, въ которыхъ несъ нѣсколько запыленныхъ бутылокъ; откупоривъ ихъ, онъ самъ розлилъ вино въ приготовленные для этого бокалы — подарокъ принца Уэлльскаго.

— Это бургундское, — сказалъ Адельскіольдъ и поднялъ бокалъ; маленькіе голубые глаза его сіяли отъ радости, когда онъ любовался цвѣтомъ вина.

— Да, оно старо, — сказалъ учитель, — и настоящее. Этотъ виноградъ былъ шедевромъ земли.

Отставивъ въ сторону стаканъ и тарелку, онъ сидѣлъ на своемъ краю стола, широко опершись локтями, подобно своимъ предкамъ-крестьянамъ за праздничной трапезой въ день ангела.

— Prost, — сказалъ онъ, поднявъ свой бокалъ.

И всѣ пили.

Фру Адельскіольдъ слегка откинула голову, стараясь удержать на языкѣ каплю душистаго вина, пока Чарльсъ Свитъ не вскочилъ съ мѣста и не произнесъ: „Выпьемъ въ честь Цезаря, котораго ранитъ германецъ“.

Всѣ встали и повернулись лицомъ къ учителю, Адельскіольдъ постучалъ ножомъ по тарелкѣ и Монтьё воскликнулъ, наклонивъ голову: „Да здраствуетъ Цезарь!“

„Да здраствуетъ Цезарь“, — подхватили другіе, въ то время какъ Михаэль залпомъ осушилъ бокалъ.

— Да здраствуетъ Цезарь, — крикнулъ онъ и поднялъ свой бокалъ, — да здраствуетъ Цезарь.

— Ты опьянѣешь, Михаэль, — замѣтилъ учитель.

Всѣ разсмѣялись и заговорили другъ съ другомъ.

Фру Адельскіольдъ спросила у господина де-Монтьё о дорогомъ изданіи книги Поля Бурже объ Италіи, а Адельскіольдъ заговорилъ о выставкѣ, открытой у Жоржа Пти.

— Ее устраивалъ — не господинъ Лебланъ? — спросилъ Свитъ.

— Кажется, да, — сказалъ Адельскіольдъ.

— Я не знаю большаго мошенника, чѣмъ этотъ Лебланъ, — сказалъ Свитъ, — только развѣ вотъ monsieur Жоржъ Пинеро.

Учитель сказалъ, положивъ руку на столъ:

— А чѣмъ они хуже другихъ, утаптывающихъ землю?

— Лебланъ, — продолжалъ онъ, — только прототипъ толпы и мы пользуемся его услугами, ибо онъ намъ хорошо служитъ.

— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, который, вѣроятно, не вполнѣ повялъ учителя, — съ Лебланомъ я всегда хорошо устраивался.

Господинъ де-Монтьё заговорилъ о „Le Disciple“, и фру Адельскіольдъ сказала:

— Изъ всѣхъ его сочиненій я выше всего цѣню „Le Mensonge“.

Господинъ де-Монтьё поднялъ глаза.

— Le Mensonge?

Его вопросъ казался слишкомъ поспѣшнымъ или, можетъ-быть, неожиданнымъ, ибо фру Адельскіольдъ, щеки которой покрылись легкимъ румянцемъ, сказала:

— Изъ всѣхъ его новыхъ сочиненій.

— Я, — сказалъ герцогъ, — чаще всего читаю „Peints par eux-mêmes“.

И прибавилъ нѣсколько тише:

— И только потому, что слишкомъ хорошо понимаю ставку „героя“.

Фру Адельскіольдъ ничего не возразила, но взглядъ ея, скользнувъ по учителю, остановился на лицѣ господина де-Монтьё; Клодъ Зорэ въ это время сказалъ:

— Я никогда больше не буду читать.

— Мы читаемъ библію, — воскликнулъ Михаэль.

— Да, — сказалъ учитель, — библейскіе образы ясно видишь передъ глазами.

— Но, — сказалъ онъ, обращаясь къ герцогу, — п р е ж д е я читалъ. Я много читалъ, когда не въ состояніи бывалъ писать, и только для того, чтобы в и д ѣ т ь; вы понимаете, чтобы видѣть картины передъ своими глазами. Но вѣдь современный писатель ничего не показываетъ, — въ его творчествѣ нѣтъ ни людей, ни жизни.

— Мы, женщины Богеміи, — сказала фру Адельскіольдъ и засмѣялась, — она была урожденная Роганъ, по австрійской линіи — испоконъ вѣка увлекались чтеніемъ.

Клодъ Зорэ затянулся изъ своей трубки.

— Чтеніе разжижаетъ кровь, — сказалъ онъ.

— Да, — согласился герцогъ, и на мгновеніе замеръ съ широко раскрытыми глазами.

— О чемъ вы говорите? — спросилъ Клодъ

Зорэ, обращаясь къ Свиту, сидѣвшему противъ него.

Они опять говорили о выставкахъ.

— Да, — замѣтилъ учитель, — теперь насъ будутъ покупать въ Австраліи.

Михаэль сказалъ, обращаясь къ Адельскіольду:

— Отзывы мы имѣемъ; намъ ихъ сегодня прислали.

— Изъ Мельбурна? Въ самомъ дѣлѣ? — спросилъ Адельскіольдъ и, казалось, будто онъ путается въ словахъ, — я не получилъ ни одного.

И съ мокрымъ отъ пота лбомъ, дрожа какъ въ лихорадкѣ, онъ спросилъ — онъ, изо-дня въ день часами просиживавшій надъ газетными вырѣзками обоихъ полушарій, томимый страхомъ найти въ нихъ то, что составляло предметъ его сокровеннѣйшихъ думъ, — что онъ повторяется, что онъ двигается назадъ.

— Что тамъ написано?

И Михаэль, покраснѣвшій, ибо онъ едва просмотрѣлъ ихъ, сказалъ:

— Тамъ, между прочимъ, было написано: „Въ области французскаго пейзажа не существуетъ болѣе крупнаго виртуоза, нежели этотъ сѣверянинъ — художникъ Адельскіольдъ.

Адельскіольдъ, что было мочи, сжалъ свою салфетку.

— Виртуозъ, виртуозъ, — сказалъ онъ, котораго ничто такъ не кололо, какъ одно это слово, тревожнымъ сигналомъ возвѣщавшее ему о паденіи его таланта, — скоро техника будетъ клеймиться наравнѣ съ преступленіемъ.

— Гдѣ онѣ, эти вырѣзки? — спросилъ онъ Михаэля, и, обращаясь къ Свиту, продолжалъ: — Почитаешь этихъ людей, такъ можно подумать, что талантъ заключается только въ томъ, чтобы ничего не умѣть.

— Гдѣ эти вырѣзки? — спросилъ учитель, перегибаясь черезъ столъ, — ихъ сожгли. Я не желаю имѣть въ домѣ этотъ ворохъ бумагъ. Вѣдь я ихъ никогда не читаю. Михаэль и безъ того меня пичкаетъ этой ерундой.

Адельскіольдъ замѣтилъ: — Но надо же знать…

Учитель большимъ пальцемъ неспѣша поправилъ табакъ въ своей трубкѣ.

— Что нужно знать? Въ стариковъ вѣрятъ и ихъ знаютъ. Ихъ шарманка вертится какъ смазанная.

И вдругъ, разсмѣявшись тѣмъ особеннымъ смѣхомъ, который какъ ударъ хлыста билъ по лицу его ближнихъ, онъ сказалъ:

— Я отлично знаю, что Свитъ меня считаетъ геніемъ.

И прибавилъ нѣсколько тише:

— Этимъ онъ, отчасти, и существуетъ.

Свитъ поблѣднѣлъ подъ своей бородой и согнулъ карточку меню, которая переломилась.

— Да, я писалъ о тебѣ, — сказалъ онъ.

На мгновеніе сильный румянецъ пробѣжалъ по лицу учителя, и Адельскіольдъ, забывая про возрастъ Свита, замѣтилъ:

— Охотнѣе всего, вѣроятно, читаютъ молодыхъ.

— У молодыхъ, — возразилъ учитель и голосъ его прозвучалъ какъ раньше, — ничему не научишься. Они никогда не говорятъ правды. Да этого мы и не можемъ отъ нихъ требовать, они также хотятъ завоевать мѣсто: и для себя и для своихъ присныхъ!

Внезапно онъ снова разсмѣялся, открытымъ добродушнымъ смѣхомъ.

— Молодежь должна сперва увидѣть нашу кровь, чтобы публика могла увидѣть ихъ самихъ.

— Что-жъ, — сказалъ онъ измѣнившимся голосомъ, въ то время какъ Михаэль глядѣлъ на него широко раскрытыми глазами, — разъ человѣкъ не можетъ больше писать, онъ и перестаетъ писать.

Господинъ Свитъ чокнулся съ Михаэлемъ, въ то время какъ глаза его были устремлены на Клода Зорэ.

Фру Адельскіольдъ сказала учителю:

— Это правда, что разсказываетъ фру Зимпсонъ, будто въ этомъ году вы, наконецъ, собираетесь выставлять?

— Гдѣ? — спросилъ учитель.

— Здѣсь, въ мастерской.

— Нѣтъ, — сказалъ Клодъ Зорэ, который никогда болѣе не выставлялъ въ Парижѣ, съ тѣхъ поръ какъ въ его молодые годы парижане заставили его испытать тяжелую нужду; онъ положилъ на столъ свою трубку: — этого имъ не дождаться.

И черезъ секунду прибавилъ:

— Довольно и того, что вообще приходится продавать.

— А знаете ли что, — воскликнулъ Адельскіольдъ, — на этотъ счетъ я держусь иного мнѣнія.

И выпрямивъ свое громадное туловище, причемъ лицо его какъ-будто помолодѣло, онъ сказалъ:

— По-моему, такой чекъ, — и онъ звучно хлопнулъ себѣ по ладони, — это, въ своемъ родѣ, печать, удостовѣряющая, что человѣкъ существуетъ и что онъ на что-нибудь да годенъ.

— Да, — проговорилъ Михаэль, такъ, точно онъ наблюдалъ за мыльнымъ пузыремъ, — деньги…

Свитъ, удивленный, взглянулъ на него.

— Вы придаете какое-нибудь значеніе деньгамъ? — сказалъ онъ, посмотрѣвъ на него испытующимъ взглядомъ.

— Да, — отвѣтилъ Михаэль съ нѣкоторой поспѣшностью, — ибо у меня ихъ никогда не было.

Учитель замѣтилъ съ своего мѣста:

— Гм… увѣряю васъ, когда эти американцы, — и казалось, что въ груди у него что-то закипало, — являются ко мнѣ покупать, я охотнѣе всего далъ бы имъ въ физіономію, я швырнулъ бы имъ вслѣдъ ихъ собственные доллары.

— Да, не правда ли? — сказалъ онъ и хлопнулъ рукою по столу, — какое великолѣпіе висѣть въ музеѣ Сэнъ-Луи, гдѣ на тебя будутъ пялить глаза свинопасы изъ Иллинойса.

Адельскіольдъ произнесъ съ широкимъ жестомъ:

— Да, но вѣдь это они даютъ намъ возможность существовать такъ, какъ мы существуемъ. Они покупатели. Тамъ у нихъ рынокъ.

— Да, — сказалъ учитель, — а мы паяцы, изъ рта которыхъ тянутся ленты раскрашенныхъ полотенъ.

Свитъ засмѣялся. — Правильно, — сказалъ онъ, стараясь мысленно запомнить весь ходъ разговора, вѣроятно съ цѣлью воспользоваться имъ впослѣдствіи, какъ матеріаломъ для своихъ дневниковъ, посвященныхъ жизни учителя, — дневниковъ, которымъ предстояло стать главнымъ твореніемъ его жизни. — Наконецъ-то съ устъ твоихъ спали печати.

Учитель не слышалъ его словъ.

— Нѣтъ, то были другія времена, — сказалъ онъ, — когда бывало, какому-нибудь пріятелю, понимающему толкъ въ живописи, можно было продать картину за двѣсти франковъ.

Онъ замолчалъ, а господинъ де-Монтьё произнесъ едва слышно:

— Въ этомъ я вамъ сочувствую.

Фру Адельскіольдъ наклонила голову.

— И я также, — прошептала она.

Внезапно, повинуясь какому-то иному ходу мыслей, учитель сказалъ Михаэлю:

— Что писали о Ульпіано Чеца?

— Гдѣ?

— Въ газетахъ.

— Не знаю, — отвѣтилъ Михаэль, — мнѣ ничего не попадалось.

Глаза Свита были устремлены на учителя.

— Обыкновенно ты все прочитываешь, — сказалъ Клодъ Зорэ, мѣшая дымъ своей трубки съ ароматомъ фіалокъ, который носился надъ столомъ.

Господинъ де-Монтьё замѣтилъ:

— Да, его „Ристалище“ не скоро забудешь.

— Но онъ никогда не владѣлъ красками, — замѣтилъ учитель, съ котораго Свитъ все еще не спускалъ глазъ.

— Пока еще нѣтъ, — быстро проговорилъ критикъ и нагнулся, чтобы опустить въ свой бокалъ ягоду африканскаго винограда.

Мажордомъ принялся разливать мадеру, которая желтымъ пламенемъ заиграла въ хрустальныхъ бокалахъ.

Адельскіольдъ сказалъ:

— Эти испанцы постоянно впадаютъ въ манерность, — а въ это время фру Адельскіольдъ спросила, обращаясь къ учителю:

— Правда, будто вы собираетесь писать княгиню Люцію Цамикову?

Никто не разслышалъ отвѣта учителя, благодаря Адельскіольду, который громкимъ голосомъ, съ красными пятнами на щекахъ, продолжалъ говорить о Benlliure у Gill и объ испанцахъ, въ то время какъ господинъ Свитъ уловивъ фамилію Цамиковой, спросилъ:

— Какая она собой? Въ Петербургѣ я о ней много слышалъ.

Фру Адельскіольдъ отвѣтила:

— Я знаю ее очень поверхностно.

Михаэль, взявшій со стола горсть фіалокъ, чтобы освѣжить себѣ лицо, повернулся къ сидѣвшему противъ него Монтьё и, картавя, бросилъ ему слово „Цамикова“; господинъ Свитъ покачалъ головою и замѣтилъ:

— Но говорятъ, она чертовски богата.

— Возможно, — сказала фру Адельскіольдъ, слегка дрогнувъ губами.

Господинъ Свитъ, облокотившись поудобнѣе о спинку кресла, заговорилъ о Петербургѣ, объ Эрмитажѣ и о славянскихъ женщинахъ. О томъ, что не существуетъ ничего выше славянской женщины. Ея поза, когда она сидитъ въ экипажѣ, ея тѣлодвиженія, абрисъ ея затылка…

Всѣ смолкли, а Свитъ продолжалъ дальше, и глаза его, казалось, видѣли передъ собой этихъ женщинъ, и жестомъ руки онъ точно обводилъ въ воздухѣ линіи ихъ тѣла:

— А ихъ походка, — сказалъ онъ, — совсѣмъ какъ у персіянокъ.

Онъ заговорилъ о княгинѣ Рушевкиной.

— Вы видѣли ее? — спросилъ онъ господина де-Монтьё, который ничего не отвѣтилъ, и только, сквозь полуопущенныя рѣсницы свои, не отрываясь, глядѣлъ на рубиновыя вышивки на груди фру Адельскіольдъ. Чарльсъ Свитъ продолжалъ разсказывать о княгинѣ Демидовой, о роскоши двора, точно блескъ его сверкалъ у него передъ глазами; а Михаэль, прижавъ фіалки къ своимъ щекамъ, улыбался въ это время, довольной улыбкой; а Адельскіольдъ, который опустилъ руку на высокую каріатиду серебряной жардиньерки, не отрываясь, глядѣлъ на свою жену, не видя ничего кромѣ ея прекраснаго лица, внезапно потупившагося подъ взглядомъ господина де-Монтьё.

Учитель сидѣлъ недвигаясь въ своемъ креслѣ; онъ пускалъ въ воздухъ большія кольца дыма изъ трубки, и они исчезали, расплываясь голубоватыми змѣйками.

Мажордомъ распахнулъ большую дверь; Клодъ Зорэ всталъ, въ то время какъ Свитъ все еще продолжалъ молчать — и учитель сказалъ:

— Не подняться ли намъ?

И пользуясь стариннымъ затрапезнымъ обычаемъ своей родины, онъ прибавилъ.

— И возблагодаримъ Создателя за то что мы живемъ.

Онъ допилъ свое вино.

Подавая руку фру Адельскіольдъ, онъ сказалъ, указывая на господина Свита:

— Онъ совсѣмъ не старѣетъ.

И засмѣялся.

— Мой покой княгиня Люція во всякомъ случаѣ не потревожитъ.

Между тѣмъ Адельскіольдъ внезапно остановился на средней ступенькѣ лѣстницы и сказалъ, обращаясь къ господину де-Монтьё, заглянувъ ему прямо въ лицо.

— Богъ мнѣ свидѣтель — какъ безумно хороша моя жена.