Михаэль

8.

Можно было подумать что слуга разбудилъ Михаэля, когда онъ что-то шепнулъ ему на ухо и Михаэль сказалъ: — Это monsieur Дюкаль, я просилъ его спѣть намъ что-нибудь сегодня, послѣ обѣда.

— Великолѣпная идея, — воскликнула фру Моргенстіернё.

— Вы вѣдь его никогда не слыхали, — сказалъ Михаэль, обращаясь къ фру Адельскіольдъ, въ то время какъ господинъ фонъ-Толь захлопалъ въ ладоши.

Пѣвецъ вошелъ, и Михаэль протянулъ ему руку, не знакомя его ни съ кѣмъ — въ то время какъ остальные менѣе чѣмъ въ секунду оглядѣли Дюкаля съ ногъ до головы.

Разговоръ продолжался дальше, а monsieur Дюкаль сѣлъ въ кресло и началъ настраивать свою лютню — что-то очень долго.

— Не сѣсть ли намъ за столъ, — сказалъ Михаэль.

И всѣ сгрупировались вокругъ пѣвца, который все еще настраивалъ свои блестящія струны. Только фру Адельскіольдъ помѣстилась возлѣ двери въ курительную комнату, гдѣ ее наполовину закрывала тканая серебромъ портьера. Фру Моргенстіернё, сѣвшая рядомъ съ monsieur Дюкалемъ, обратилась къ графу Толь на своемъ родномъ языкѣ: — Знаете: — это восторгъ сидѣть такъ близко около него. Можно будетъ какъ-слѣдуетъ послѣдить за его аппликатурой.

Monsieur Дюкаль произнесъ нѣсколько объяснительныхъ словъ по поводу мелодіи въ старинныхъ пѣсняхъ и наконецъ запѣлъ вполголоса — въ то время когда господинъ де-Монтьё подходилъ къ бѣлому камину.

Пѣвецъ пѣлъ, склонивъ голову, такъ что видны были только его блестящіе глаза:

А l’ombre d’un ormeau Filait du lin tranquillement Son berger la trouvant seulette S’en vient lui dire tendrement: „Brunette, mes Amours, Languirai-je tojnours?“

Господинъ де-Монтьё облокотился рукою о плиту камина. Длинныя рѣсницы, точно тѣни, легли по его впалымъ щекамъ.

Le berger, de si bonne grâce, Contait son amoureux tourment;

Qu’un jeune Coeur fût-il de glace. Se fut rendu dans le moment.

Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

Фру Моргенстіернё прорвалась легкимъ смѣшкомъ, почти совпавшимъ съ тактомъ мелодіи, а графъ Толь сидѣлъ, сильно вытянувъ ноги, заостривъ губы — какъ-будто онъ тихо присвистывалъ.

Михаэль, въ это время, досталъ изъ угла свою лютню, облокотился о рояль возлѣ датской вазы, и съ сіяющими глазами началъ тихо подпѣвать:

Lisette, sentant sa défaite, Peut-être ne l’eut jamais dit, Sans que la tendre Lisette Fît un soupir qui la trahit. Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

Михаэлевъ голосъ заглушалъ голосъ monsieur Дюкеля. Его пальцы, играя, скользили по лютнѣ; на подбородкѣ его показалась лучистая ямочка; онъ продолжалъ:

Ils étoient seuls dans ce boccage, On ne sait ce qui s’y passa.

Monsieur Дюкаль внезапно умолкъ; Михаэль продолжалъ дальше, откинувъ назадъ черные

волосы, склонившись надъ своей бѣлой лютней, ликуя:

Mais Thircis eût été peu sage

S’il en étoit demeuré — là: Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

Monsieur Дюкаль въ знакъ одобренія постучалъ косточками пальцевъ по задней сторонѣ лютни, а фру Моргенстіернё вмѣстѣ съ графомъ Толь воскликнули: „Бисъ, бисъ, Михаэль! Бисъ, бисъ“.

— Вотъ такъ бы его слѣдовало написать, — сказалъ Толь и окинулъ Михаэля взглядомъ истинно-мужского восхищенія передъ другой, настоящей, мужественной красотой.

И Михаэль снова запѣлъ, съ почти вызывающимъ восторгомъ — оттуда, съ высоты своего рояля: а у господина де-Монтьё въ это время слегка дрожали губы:

Mais Thircis eût été peu sage

S’il en étoit demeuré — là: Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

— Да вы артистъ, Михаэль, — воскликнула фру Моргенстіернё, и Толь поддержалъ ее: — Ну конечно, артистъ.

— Вѣдь я чехъ, — отвѣтилъ Михаэль и отшвырнулъ отъ себя лютню, которая со звономъ упала на коверъ.

Но внезапно взглядъ его упалъ на фру Адельскіольдъ, которая за складками портьеры наполовину скрыла свое лицо.

— Но вамъ, принцесса Роганъ, — сказалъ онъ, и въ словѣ „принцесса“ прозвучалъ какой-то особенный тонъ, почти какъ фанфара: — вамъ не нравится, что я не постарался это сдѣлать лучше, какъ представитель націи.

Всѣ разсмѣялись и онъ спрыгнулъ съ возвышенія.

— Теперь — вы, monsieur Дюкаль, — сказалъ онъ и, смѣясь, остановился возлѣ рояля.

Лютня monsieur Дюкаля зазвучала снова, и глаза его, которые во время игры, казалось искали на чемъ остановиться, — остановились на кружевномъ воланѣ платья фру Адельскіольдъ.

„Пѣсня о королевской дочери“, сказалъ онъ, не подымая головы.

И онъ запѣлъ жалобу королевской дочери:

Las! il n’a nul mal, Qui i’a le mal d’amour! La fille du Roy Est au pied de la tour.

Мгновеніе слышался одинъ только аккомпанементъ лютни.

Никто не шевелился. Михаэль все еще стоялъ, прислонившись къ роялю, возлѣ сѣрыхъ орхидей; фру Адельскіольдъ скрыла свое лицо, а господинъ де-Монтьё не отрываясь глядѣлъ на ея сложенныя руки.

Пѣвецъ продолжалъ глухимъ голосомъ:

Qui pleure et soupire Et mène grand doulour. Il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour.

Фру Адельскіольдъ придвинула къ себѣ какое-то роскошное изданіе и, перелистывая толстыя страницы, положила его къ себѣ на колѣни: повидимому машинально, не смотря.

Рука пѣвца едва скользила по лютнѣ и почти не было слышно звуковъ струнъ:

Las! il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour. Le bon Roy lui dit: „Ma fille…

Фру Адельскіольдъ нагнулась надъ книгой.

Да, теперь она увидѣла: это были гербы французскаго дворянства. Вотъ это былъ гербъ Рошефуко. А вотъ этотъ — Монтескьё. Какъ это было давно, когда она въ послѣдній разъ разсматривала эти старыя эмблемы гербовъ. Она полагала, что это было въ дѣтствѣ: тогда отецъ показывалъ ей эти гербы, и разъяснялъ девизы нѣкоторыхъ изъ нихъ

…voulez vous un mari?“ „Hélas! oui, mon Seignour“. Las! il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour.

A вотъ и гербъ Монтьё, съ желѣзнымъ мечомъ, который пронзаетъ пылающее сердце; а внизу серебряная лента съ девизомъ; и его содержаніе: „Отдай все и не измѣняй никому“…

Отдай все… и не измѣняй никому…

Пѣніе замолкло и на минуту въ комнатѣ стало тихо, — пока Михаэль не сказалъ Дюкалю: — Пожалуйста, спойте это еще разъ. И въ то время когда пѣвецъ снова нагнулся надъ лютней, Михаэль сѣлъ за рояль и, словно въ отвѣтъ ему, тронулъ нѣсколько глухихъ аккордовъ, аккомпанируя пѣвцу:

Las! il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour. La fille du Roy

Est au pied de la tour…

Аккорды, казалось, неслись изъ самыхъ глубинъ напѣва, а фру Адельскіольдъ въ это время медленно перевернула страницу съ гербомъ, и при этомъ рука ея, какъ замѣтилъ господинъ де-Монтьё, слегка дрогнула:

Qui pleure et soupire Et mène grand doulour. Las! il n’a nul mal Qui n’a le mal d’amour.

Пѣніе прекратилось.

Когда monsieur Дюкаль, уходя, раскланялся, всѣ отвѣтили на его поклонъ. А Михаэль забылъ встать: онъ продолжалъ сидѣть за роялемъ со взглядомъ, устремленнымъ впередъ, какъ-будто передъ его глазами носилась невидимая картина. Всѣ замолкли, пока фру Моргенстіернё, которая сидѣла опустивъ голову и сложивъ на колѣняхъ руки, не воскликнула:

— Странно, но когда я слушаю музыку, мнѣ всегда кажется, будто воздухъ насыщенъ тайнами.

Никто ей не отвѣтилъ, всѣ сидѣли не шевелясь, пока Толь не замѣтилъ на родномъ языкѣ, своимъ курьезно-звонкимъ дѣтскимъ голосомъ: — Да, это странно: когда слушаешь музыку, то всегда кажется, что всплываетъ такъ много новыхъ, дотолѣ совершенно неизвѣстныхъ вещей.

— Что же именно? — смѣясь спросила фру Моргенстіернё.

— Вотъ тутъ-то и скрывается самое странное, — сказалъ господинъ фонъ-Толь, — этого и самъ не знаешь.

Михаэль спросилъ: — Что онъ сказалъ?

Фру Моргенстіернё отвѣтила, все еще смѣясь: — Онъ проситъ, чтобы вы показали намъ вашъ домъ.

Всѣ поднялись, между тѣмъ какъ фру Адельскіольдъ, успѣвшая уже сдѣлать нѣсколько шаговъ, внезапно остановилась и сказала: — Я остаюсь здѣсь, Михаэль. Вѣдь я уже видѣла вашу роскошь.

Господинъ де-Монтьё мгновеніе въ нерѣшительности постоялъ на ступеняхъ винтовой лѣстницы. Затѣмъ онъ послѣдовалъ за другими, которые тѣмъ временемъ уже подымались наверхъ.

Фру Моргенстіернё остановилась передъ широкимъ входомъ въ мастерскую.

— Боже мой, — воскликнула она, заговоривъ по-норвежски, — какъ тутъ хорошо!

Въ одну секунду взглядъ ея окинулъ все помѣщеніе: и старое кардинальское кресло подъ баладахиномъ, и бронзовыя статуэтки Родэна на обломанныхъ золоченыхъ капителяхъ, и шелковыя занавѣси на стѣнахъ, яркія краски которыхъ сдѣлали бы честь арабской палаткѣ, и тканыя золотомъ подушки, разбросанныя повсюду.

— О Боже мой, — воскликнула она снова; — послушайте, что же вы тутъ пишете.

И она разгуливала повсюду, какъ человѣкъ, привыкшій находиться среди рамъ и мольбертовъ и красочныхъ пятенъ, — снимая со стѣнъ эскизы и роясь въ этюдахъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ Михаэль, вырывая у нея этюдъ, — я ничего не пишу такого, что заслуживало бы какого-нибудь вниманія.

— А вамъ тогда не стыдно, — сказала фру Моргенстіернё и опустилась въ кресло: — несмотря на всю эту неземную роскошь.

Михаэль принялся разсказывать о подушкахъ. Онъ высоко держалъ ихъ обѣими руками и говорилъ быстро, почти какъ мальчикъ, объясняющій свою игрушку: что онѣ подарокъ шаха — который учитель не пожелалъ имѣть у себя: „Я ничего не хочу имѣть у себя въ домѣ отъ этого персидскаго болвана“, будто бы сказалъ учитель, по словамъ Михаэля.

— Но эта шаль — лучшее изъ всего, — сказалъ Михаэль, указывая на шелковую портьеру на стѣнѣ.

Фру Моргенстіернё, которая въ этомъ понимала толкъ — необходимо было подойти и пощупать.

И Михаэль сказалъ: — Но лучше всего здѣсь вечеромъ, когда зажигается свѣтъ.

— А знаете что, господа, — сказалъ онъ, потянувъ руки: — я хочу устроить вечеръ. Что вы на это скажете, фру Моргенстіернё? Вечеръ съ сотнями гостей, гуляющихъ по всему дому. Мы пригласимъ испанскій оркестръ изъ „Grand Café“. Они одѣты во все желтое. Эти испанцы постоянно нацѣпятъ на себя такія краски, что глазамъ больно.

— А потомъ, здѣсь наверху будутъ танцовать, а внизу ужинать.

— О, мѣста хватитъ, мѣста сколько угодно.

Михаэль продолжалъ говорить, сіяя лицомъ, и его дружно поддерживали фру Моргенстіернё и графъ Толь, которыхъ заразила его радость:

— Тутъ слѣдуетъ поставить цвѣты, а тамъ повѣсить лампы…

— Но, — внезапно сказалъ Михаэль: — пожалуй не надо испанскаго оркестра. Лучше пригласить русскихъ, они играютъ лучше всѣхъ.

Онъ засмѣялся съ своимъ сіяющимъ выраженіемъ.

— А кромѣ того, — сказалъ онъ, — они мнѣ родственны.

Фру Моргенстіернё разсмѣялась.

И Михаэль сказалъ: — Разумѣется, потому что я чехъ… а русскіе и чехи родственны другъ другу.

Онъ умолкъ на мгновеніе, пока не сказалъ съ неожиданнымъ переходомъ и уже измѣнившимся голосомъ: — Да, но я, собственно, никого не знаю.

— Что такое! — воскликнула фру Моргенстіернё: — у васъ навѣрно милліонъ знакомыхъ.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Михаэль: — я никого не знаю. Клодъ ихъ знаетъ, а я — нѣтъ.

На минуту воцарилось молчаніе, пока графъ Толь не сказалъ — и такимъ голосомъ, словно онъ что-то хоронилъ: — Да, а какъ бы это было великолѣпно.

Господинъ де-Монтьё, не участвовавшій въ разговорѣ, стоялъ передъ „флорентинцемъ“, который съ своего цоколя заливался безмолвною пѣснью.

Фру Моргенстіернё снова принялась ходить по мастерской, какъ вдругъ остановилась передъ мольбертомъ: — Это неплохо, — проговорила она и отступила на нѣсколько шаговъ отъ картины, на которой виднѣлась женская грудь, шея и наполовину смазанное лицо.

Господинъ де-Монтьё обернулся.

— Взгляните, герцогъ, не правда ли, эта линія превосходна, — сказала фру Моргенстіернё, проведя по воздуху рукой.

— Да.

Это вырвалось у герцога почти какъ восклицаніе.

Михаэль оборвалъ свой разговоръ. Господинъ Толь тоже подошелъ къ мольберту.

— Да, — сказалъ онъ: — поразительно; двѣ капли воды — шея княгини Цамиковой.

Михаэль сдѣлалъ два шага, точно онъ собирался взглянуть вмѣстѣ съ другими, въ то время какъ господинъ де-Монтьё отвернулся.

Но фру Моргенстіернё все еще продолжала стоять передъ этюдомъ, критикуя его, какъ таковой:

— Да, — сказала она снова: — эта линія положительно хороша. И послѣ этого они говорятъ, что у него нѣтъ таланта.

— Кто это говоритъ? — спросилъ Михаэль, смущенный; и онъ воспользовался удобнымъ случаемъ, чтобы разсмѣяться.

— Глупости, — сказала фру Моргенстіернё; и она обернулась и спросила: — Имѣется у васъ еще что-нибудь?

— Да, — сказалъ Михаэль и провелъ ее коридоромъ въ свою спальную.

— Сюда вы повѣсили „Побѣдителя“? — воскликнула фру Моргенстіернё и остановилась въ дверяхъ: — Курьёзная идея.

И графъ Толь тихо замѣтилъ: — Вѣроятно для болѣе удобнаго сравненія.

…Герцогъ спустился по винтовой лѣстницѣ.

Фру Адельскіольдъ вышла изъ гостиной на балконъ. Держась руками за перила, она долго вглядывалась въ маленькій садикъ.

Господинъ де-Монтьё медленно прошелъ черезъ комнату и остановился въ дверяхъ балкона. Вдоль садовой стѣны, тѣсно прилегая другъ къ другу, точно виноградныя кисти, свѣшивались желтыя розы и обѣ клумбы фіалокъ, какъ синіе платки, раскинулись по газону. Сверху, изъ открытаго окна, доносились голоса остальныхъ — громче всѣхъ голосъ Михаэля — молодой, веселой болтовней.

Господинъ де-Монтьё поглядѣлъ на садъ, и вдругъ онъ промолвилъ: — Бѣдный Михаэль.

Фру Адельскіольдъ повернула голову, какъ-будто она не поняла его. Но вскорѣ сказала, — и взглядъ ея былъ устремленъ на группу пальмъ, словно въ парникѣ, раскинувшихъ свои вѣтви въ этомъ уединенномъ саду: — Да, бѣдный Михаэль.

Они умолкли на мгновеніе, и фру Адельскіольдъ сказала, точно слѣдуя какой-то мысли: — А какъ хорошъ этотъ домъ.

— Да. Я его всегда любилъ.

Господинъ де-Монтьё подошелъ къ периламъ.

— Онъ напоминаетъ мнѣ особнякъ съ палисадникомъ, который когда-то принадлежалъ намъ въ Нормандіи.

Фру Адельскіольдъ провела рукой по периламъ балкона и сказала, все еще глядя на залитый солнцемъ садъ: — Какъ вы любите свою Нормандію!

Они опять замолчали, пока господинъ де-Монтьё не сказалъ, съ трудомъ выговаривая слова: — Правда… будто вы и вашъ мужъ пріѣзжаете этимъ лѣтомъ въ Нормандію?

Шумъ отдаленной набережной легкимъ гуломъ вплетался въ ихъ слова.

— Во всякомъ случаѣ, это будетъ далеко отъ вашихъ дубовъ, — прозвучалъ голосъ фру Адельскіольдъ: — Нормандія велика.

Господинъ де-Монтьё секунду помолчалъ: — Міръ куда больше, — сказалъ онъ и казалось, что задыхающіяся слова его метнулись какъ стрѣлы о панцырь: — И тѣмъ не менѣе мы встрѣтились съ вами.

Фру Адельскіольдъ поблѣднѣла, губы ея искали словъ, которыхъ не находили; и господинъ де-Монтьё проговорилъ голосомъ, въ которомъ чудились беззвучныя рыданія: — Неужели вы не знаете, неужели вы не можете понять? Неужели вы ничего не видите?

Фру Адельскіольдъ услышала за собой фру Моргенстіернё — и заговорила сама, и услышала голосъ Михаэля. Но в и д ѣ л а она только лакея, который, поклонившись, доложилъ ей о ея каретѣ.

Фру Моргенстіернё не умолкая болтала всю дорогу.

Вдругъ она сказала: — Какъ блѣденъ былъ герцогъ.

— Да, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, и вдругъ она увидѣла передъ собой герцога: какъ онъ тогда поклонился на прощаніе — и все-таки ей казалось, что въ ту минуту она его не видѣла.

Фру Моргенстіернё продолжала разговаривать какъ ни въ чемъ не бывало. Наконецъ, она сказала: — А все-таки жаль его.

— Кого?

— Молодого Михаэля, — сказала фру Моргенстіернё. — Подумайте, онъ былъ и остается моделью, которую посадили въ клѣтку — но для этого онъ слишкомъ хорошъ. А между тѣмъ, онъ безусловно превосходный человѣкъ И талантъ у него есть. И что ему съ-того, что онъ будетъ висѣть въ музеяхъ, подписанный Клодомъ Зорэ.

Фру Адельскіольдъ подумала минуту. Затѣмъ она сказала: — Можетъ-быть онъ вырвется на свободу.

И такъ внезапно оборвала она свои слова, что фру Моргенстіернё повернулась въ каретѣ.

…Михаэль лежалъ у себя въ спальнѣ, гдѣ были задернуты красныя занавѣски — растянувшись на своей кровати, устремивъ застывшій взглядъ на потолокъ, горѣвшій огненно-краснымъ отблескомъ.