Михаэль

12.

Княгиня Цамикова, погрузившись въ теплый воздухъ ложи, скользнула мимо ожидающаго се Михаэля. — Это ты?

— Да.

— Давно уже?

— Да.

— Ты скучалъ по мнѣ?

Губы Михаэля, заслоненныя chapeau-claquе’омъ, коснулись плеча Люціи.

— Да.

Снизу къ нимъ подымалась жара партера и запахъ надушенной пудры; и Люція, спрятавшаяся за большимъ вѣеромъ, пригнулась своимъ станомъ къ Михаэлю — настолько, что они сидѣли прижавшись плечомъ къ плечу.

— На чемъ они остановились? — шопотомъ спросила она, разсматривая въ бинокль Режанъ.

— Она получаетъ колье, — шепнулъ онъ въ отвѣтъ.

Въ ложахъ уже просили не мѣшать слушать; глаза всѣхъ были устремлены на Режанъ-Жермэну, мужественно державшуюся передъ Этьеномъ, своимъ супругомъ.

— Начинается сцена съ книгами, — шепнулъ Михаэль.

— Да.

На сценѣ камеристка внесла пакетъ съ книгами. Режанъ развязала его и когда она взяла въ руку первую книгу, она прочла: „Сердце женщины“.

А господинъ Гюитри-Этьенъ, ея супругъ, прочелъ на титулѣ слѣдующей книги: „Наше сердце“.

А другъ дома, Паскаль, взявшій третью книгу, смѣясь прочелъ: „Сердца обоихъ“ — мужчины въ партерѣ засмѣялись.

И Режанъ, сдѣлавъ жестъ рукою — точно очерчивая кругъ или петлю около обоихъ мужчинъ и самое себя — спокойно произнесла: „Три сердца“. И улыбаясь, съ книгою въ рукахъ, она остановилась посерединѣ — между своимъ мужемъ и его другомъ.

Въ залѣ пронесся точно гулъ какой-то, и головы въ партерѣ заколыхались какъ волны.

И Паскаль, другъ дома, сказалъ, отложивъ въ сторону книгу и пожавъ плечами: „Любовные разсказы“.

„Адюльтеръ“, — произнесъ Этьенъ и посмотрѣлъ на свою супругу.

„Книги, описывающія страданія женщины“, отвѣчала она, и голосъ Режанъ прозвучалъ почти печально.

И Этьенъ рѣзко бросилъ своему другу: „Видишь, какія книги она читаетъ“.

И вдругъ измѣнилось выраженіе лица госпожи Рожанъ, и она проговорила тономъ чистосердечія: „Я читаю то — что понимаю“.

Нѣсколько отдѣльныхъ тихихъ голосовъ раздались въ толпѣ партера, а Михаэль въ это время близко нагнулся къ плечу Люціи и шепнулъ ей на ухо — и точно радость какая-то прозвучала въ этомъ шопотѣ.

— Скажи, что ты читаешь?

Люція только улыбалась, въ то время какъ дыханіе ея скользнуло по ея вѣеру: точно оно уносило съ собою сотни замолченныхъ и мертвыхъ словъ — и Михаэль улыбнулся ей въ отвѣтъ.

— Люція, милая, милая, — шепталъ онъ.

Вдругъ онъ поднялся, потянувшись за своимъ биноклемъ.

— Тамъ сидятъ Адельскіольды, — сказалъ онъ.

— Гдѣ? — спросила княгиня.

— Вонъ тамъ, — сказалъ Михаэль, указывая на литерную ложу возлѣ сцены.

— И Монтьё съ ними, — тутъ же прибавилъ онъ, настолько ошеломленный неожиданностью, что быстро упалъ обратно въ свое кресло.

Княгиня Цамикова тихо засмѣялась.

— Итакъ, онъ не особенно далеко уѣхалъ…

— Люція…

Адельскіольдъ сидѣлъ въ ложѣ, у барьера и равнодушно смотрѣлъ на Режанъ.

Она прошла близко мимо своего супруга, Этьена, нѣжно хлопнула его по плечу и сказала улыбнувшись: „Тебя покинуть… нѣтъ, другъ мой, никогда…“

И прибавила тономъ шутливой угрозы: „Не разсчитывай на это, другъ мой — никогда“.

Подъ ея полуопущенными рѣсницами блеснула радость обладающей женщины и голосъ ея прозвучалъ какъ приговоръ: „Что бы я ни дѣлала и что бы т ы ни вздумалъ сдѣлать — я остаюсь“.

Въ залѣ царствовала глубокая тишина. Казалось, будто въ воздухѣ, подъ электрическими лампами, горѣвшими спокойно и сознательно, сплетались невидимыя нити.

Фру Моргенстіернё, сидѣвшая въ партерѣ возлѣ своего маленькаго мужа, устремила свой взглядъ на ложу Адельскіольдовъ, въ полутьмѣ которой она узнала блѣдное лицо Алисы.

Госпожа Режанъ продолжала: „Я остаюсь съ тобою подъ твоимъ кровомъ, въ твоемъ домѣ, навсегда, наперекоръ всему свѣту…“

Режанъ говорила спокойно, въ то время какъ Этьенъ шепталъ съ смущенно-испуганнымъ взглядомъ: „Ты ужасна“.

Но Режанъ смѣялась.

„Мы оба“, сказала она, „останемся вмѣстѣ на вѣки-вѣчные“.

— Ухъ, — бросила фру Моргенстіернё своему мужу, не отрывая глазъ отъ ложи Адельскіольдовъ, — меня пробираетъ морозъ по кожѣ.

И молодой бергенецъ, сидѣвшій за ихъ спиной, которому стало жутко, сказалъ: „Поистинѣ трудно справиться съ женщиной“.

Адельскіольдъ повернулся къ своей женѣ, а господинъ де-Монтьё, сидѣвшій между ними, перегнулся впередъ — точно желая защитить фру Алису отъ взгляда Адельскіольда.

Михаэль обвилъ своими ногами кресло Люціи.

— Милая, милая, — шепталъ онъ и слегка поднялъ сидѣніе, словно хотѣлъ провезти ее какъ въ тріумфальной колестницѣ, — въ то время когда другъ дома, Паскаль, наверху, на сценѣ, обратился къ Этьену: „Да, голубчикъ, когда-нибудь тебя похоронятъ вмѣстѣ съ твоей возлюбленной супругой“.

Этьенъ облокотился о столъ, близко возлѣ рампы. Онъ заговорилъ о томъ счастливомъ времени освобожденія, которое придетъ, и о покоѣ, который наступитъ, когда человѣкъ, наконецъ, начнетъ старѣть, когда у него посѣдѣютъ волосы и замрутъ желанія.

„Мнѣ будетъ тогда шестьдесятъ лѣтъ и у меня будетъ п о к о й“.

Легкій говоръ прошелъ по рядамъ креселъ, похожій на говоръ въ исповѣдальни.

И Паскаль, смѣясь, сказалъ Этьену: „Шестьдесятъ — но тебѣ всего только сорокъ три“. Лицо Режанъ сіяло, обрамленное волнистыми свѣтлыми волосами, и она воскликнула, почти ликуя:

„Да, всего только сорокъ три“.

Толь, сидѣвшій въ балконѣ, рядомъ съ графомъ Гамильтономъ — главнымъ attaché посольства, не отрывалъ своего бинокля отъ фру Адельскіольдъ.

— Знаешь, — сказалъ, онъ, — она еще никогда не была такой прекрасной.

— Да, — отвѣтилъ Гамильтонъ.

— Что съ нею произошло?

На сценѣ Режанъ сказала: „Еще двадцать лѣтъ жизни — еще двадцать лѣтъ жизни“.

Фру Адельскіольдъ прислонилась головой къ стѣнкѣ ложи, а Адельскіольдъ въ это время замѣтилъ: — Развѣ я не говорилъ, что пители еще с у щ е с т в у ю т ъ.

Режанъ шептала Этьену: „Двадцать лѣтъ… мужайся, возлюбленный“.

Михаэль поднялъ свое блѣдное лицо и сіяющимъ взглядомъ окинулъ партеръ, гдѣ сверкали гребни въ высокихъ прическахъ дамъ.

— Ты только взгляни, — и его глаза, глаза художника, блеснули отъ радости, — взгляни: гребни сверкаютъ какъ короны.

И одновременно съ этимъ онъ нагнулся и поцѣловалъ брилліантовый гребень Люціи.

Княгиня Цамикова откинулась въ глубину ложи, боясь, чтобы кто-нибудь не наблюдалъ за нею, и сказала: — Тамъ внизу сидитъ Свитъ.

— Да, — замѣтилъ Михаэль, — его сейчасъ же узнаешь по его носу.

Господинъ Свитъ въ это время поклонился господину де-Монтьё и его глаза сверкнули подъ стеклами пенснэ; и господинъ де-Монтьё внезапно обратился къ фру Адельскіольдъ, которая сидѣла согнувшись: казалось, онъ желалъ ее разбудить: — Но Гюитри великолѣпенъ.

Госпожа Режанъ удалилась со сцены.

И внезапно поднялся глухой гулъ, точно надъ зрительнымъ заломъ, жужжа, пролетѣлъ рой пчелъ. Мужчины, шепча, наклонялись къ плечамъ дамъ, пестрыя боа которыхъ извивались на бархатныхъ спинкахъ, точно сплетающіяся змѣи.

Адельскіольдъ отсѣлъ поглубже въ ложу и прислонился къ стѣнѣ, словно онъ усталъ; капли пота стекали по его крахмальному воротнику.

Внезапно онъ обратился къ господину де-Монтьё: — А что онъ еще написалъ?

Господинъ де-Монтьё повернулъ голову.

— Де-Порторичъ? Его драмы собраны всѣ въ одномъ томѣ: „Театръ Любви“.

— Но какъ они называются? — спросилъ Адельскіольдъ, все еще не измѣнявшій своей позы.

Господинъ де-Монтьё, вѣроятно, не разслышалъ вопроса, но фру Адельскіольдъ повторила его слова и герцогъ быстро проговорилъ: — „Измѣнникъ“, — и вскорѣ прибавилъ, въ то время какъ у него дрогнуло лицо: — И „Прошлое“.

— Мнѣ хочется ихъ прочесть, правда, мнѣ хочется ихъ прочесть, — сказалъ Адельскіольдъ, не отрывая своихъ жадныхъ глазъ отъ шеи жены.

Господинъ де-Монтьё повернулся къ фру Адельскіольдъ, сидѣвшей все въ томъ же неподвижномъ положеніи, и сказалъ: — Ваша знакомая, фру Моргенстіернё, здѣсь.

— Да, я ее видѣла, — сказала фру Адельскіольдъ, и внезапно выпрямилась, увидя направленный на нее бинокль графа Гамильтона.

— Взгляните на фру Адельскіольдъ, вы только взгляните на нее, — сказалъ Толь и слегка тронулъ локоть Гамильтона.

Жермэна и ея мужъ были одни на сценѣ, и Режанъ потянула свои руки.

„Наконецъ, наконецъ одни“.

И съ почти мальчишеской шаловливостью она подбѣжала къ своему мужу: „Дай я поцѣлую тебя… нѣтъ, не крѣпко… совсѣмъ нѣжно“, и всѣ бинокли повернулись на нее съ какимъ-то хрустящимъ трескомъ, напоминавшимъ отдаленный ружейный залпъ.

И Этьенъ, глаза котораго внезапно вспыхнули, отвѣтилъ: „Цѣлуй меня какъ хочешь“…

„Какъ я хочу“, отвѣчала Режанъ и она покачивала въ своихъ рукахъ его голову, почти касаясь ея своимъ лицомъ.

„Какъ я хочу?“

„Да“, шепталъ Этьенъ, „твой возлюбленный тебѣ позволяетъ“.

„Но мой мужъ не позволяетъ“.

Она поцѣловала его, не выпуская изъ рукъ его головы.

„Довольно“, шепталъ Этьенъ.

„Еще одинъ“…

„Мнѣ нужно работать“.

„Еще одинъ… только одинъ“.

Она все еще не выпускала изъ рукъ его головы, точно въ этихъ рукахъ таилось все ея женское обаяніе.

„Еще одинъ“.

„Да, послѣдній“, шепталъ ея мужъ.

„Клянусь честью“, пробормотала Режанъ, „послѣдній“.

И она снова поцѣловала его.

Въ залѣ стало такъ тихо, точно вся толпа превратилась въ какихъ-то четырехъ секундантовъ, молча слѣдившихъ за дуэлью.

Михаэль, опустивъ голову, пилъ губами ароматъ волосъ княгини Цамиковой.

Госпожа Режанъ сѣла. Съ закрытыми глазами сидѣла она на краю кресла и, покачивая ногой, говорила о счастьѣ, которое таится въ ночи…

Адельскіольдъ снова пересѣлъ къ барьеру ложи. Взволнованный и смущенный, сидѣлъ онъ и, не переставая, поглаживалъ затянутую въ перчатку руку своей жены — въ то же время устремивъ свой взоръ на лицо госпожи Режанъ.

Господинъ де-Монтьё всталъ и прислонился къ стѣнкѣ ложи, а фру Адельскіольдъ прикрыла свое лицо вѣеромъ, точно маской, которая ничто не можетъ скрыть.

Госпожа Режанъ поднялась.

Она провела рукою по своимъ рыжимъ волосамъ, выдвинувъ впередъ ихъ золотой гребень, который шлемомъ поднялся надъ ея лбомъ. „День. Охъ, день — это врагъ мой. Съ его наступленіемъ ты снова обрѣтаешь свою холодную разсудительность. Ты во всемъ разбираешься. Ты ясно мыслишь. Ты становишься жестокимъ. О, только ночь принадлежитъ мнѣ. Съ наступленіемъ дня, кончается мое могущество, мое обаяніе умираетъ съ темнотою. И передо мною чужой человѣкъ — мужчина, котораго я вновь должна завоевать, и я даже не знаю, сумѣю ли я это…“

Мужчины въ партерѣ вытянули шеи, устремляя свои глаза на сцену, глаза, сверкавшіе любопытствомъ или, быть-можетъ, ненавистью. Кругомъ, въ балконѣ, сидѣли женщины съ потупленными глазами, точно любители музыки въ концертномъ залѣ.

Фру Моргенстіернё снова посмотрѣла кверху, на ложу Адельскіольдовъ. Вѣеръ выскользнулъ изъ рукъ фру Адельскіольдъ и освѣщенная свѣтомъ, падавшимъ отъ рампы, она неподвижно сидѣла въ креслѣ, точно въ ней умерли послѣдніе проблески жизни.

Госпожа Режанъ продолжала словами Жермэны. „Зачѣмъ такъ быстро мчатся мгновенія, въ теченіе которыхъ я принадлежу тебѣ, когда я — половина твоего Я, зачѣмъ такъ быстро? Зачѣмъ у двухъ существъ различныя мысли, въ то время какъ два тѣла испытываютъ одинаковое наслажденіе? Но такъ было и такъ будетъ; мгновеніе прошло и насъ снова двое, двое существъ, двое разъединенныхъ существъ — двое враговъ… Какъ это глупо, какъ это обидно“…

Нѣсколько женщинъ перегнулось черезъ барьеръ ложъ и бюсты ихъ мерцали какъ бѣлая грудь птицы.

Молодой бергенецъ закусилъ золотой набалдашникъ своей тросточки и его норвежскіе зубы оставили слѣдъ возлѣ его монограммы.

И Свитъ взглянулъ наверхъ, на женщинъ въ ложахъ, брилліанты которыхъ сверкали на ихъ колыхающихся шеяхъ.

— Посмотрите, — сказалъ онъ, смѣясь, своему сосѣду. — Вы только посмотрите какъ они себя выдаютъ.

Михаэль порывисто прикоснулся губами къ плечу Люціи: — Жермэна, Жермэна, Жермэна, — шепталъ онъ, и чуждое ему имя онъ въ потокѣ поцѣлуевъ бросалъ на тѣло своей возлюбленной.

И госпожа Режанъ продолжала убѣждать Этьена, и ея слова обдавали его какъ волны: „Ты не мужъ. Ты вѣчный любовникъ. И пока ты живъ, ты будешь любить и будешь любимъ“.

Люція подняла свое лицо, — и въ то время какъ глаза ея пріобрѣли то же выраженіе, что и на портретѣ, она прошептала: — Михаэль, Эротъ, возлюбленный мой…

Занавѣсъ упалъ.

Въ ложахъ дамы задернули занавѣски, которыя загремѣли въ своихъ кольцахъ, а мужчины въ партерѣ, вскочивши съ мѣстъ, громко вызывали Режанъ, неистово аплодируя; правой рукой они ударяли по лѣвой, точно эта лѣвая — ненавистное имъ существо, которое они били по лицу.

„Режанъ, Режанъ, Режанъ“, раздавалось сверху и снизу, со всѣхъ сторонъ, сливаясь въ одинъ общій крикъ: „Режанъ“.

Михаэль поднялся. — Идемъ, — сказалъ онъ.

— Не могу.

— Идемъ, — повторилъ онъ и въ глубинѣ ложи сверкнули его глаза.

— Не могу. Необходимо, чтобы меня увидѣли сперва вмѣстѣ съ госпожою Симонъ.

— Когда же ты пріѣдешь? — спросилъ онъ, въ то время когда Режанъ снова показалась на сценѣ.

— Скоро.

— Но, какъ можно скорѣе! — его глаза пронзили ее какъ молнія.

— Да.

— Прощай.

И онъ выбѣжалъ изъ ложи.

Публика поднялась съ мѣстъ и въ проходахъ образовалась толкотня.

Фру Моргенстіернё, которая шла рядомъ съ норвежцемъ, протѣснилась къ фру Адельскіольдъ и къ ея мужу, и сказала: — Знаете что, господа — это ея руки дѣйствуютъ такъ неприлично.

— Да, но почему именно? — спросилъ норвежецъ, со своей манерой растягивать слова.

— Да потому, потому что — сказала фру Моргенстіернё — потому что они дополняютъ все остальное.

Адельскіольдъ только замѣтилъ смущенно: — Другъ мой, Алиса собирается домой… ну, не безуміе ли это?

Фру. Моргенстіернё кинула быстрый взглядъ на фру Адельскіольдъ. Въ своемъ длинномъ бѣломъ манто, она походила на жену рыцаря поднявшуюся съ своего саргофага, чтобы потянуться своими членами.

И фру Моргенстіернё сказала: — Дорогая Алиса, да вы больны.

И подойдя поближе къ фру Адельскіольдъ: точно заслоняя ее отъ чего-то, она при бавила: — Дорогой Адельскіольдъ, отпустите же вашу жену домой.

— Конечно, Алиса, если ты хочешь…

— Ну, разумѣется, — сказала фру Моргенстіернё, уже готовая пробить себѣ въ толкотнѣ дорогу, а фру Адельскіольдъ, слѣдуя за нею, проговорила глухимъ голосомъ: — Я пріѣду домой и все пройдетъ.

Но вдругъ она сильно сжала руку фру Моргенстіернё: точно она не хотѣла выпускать ее изъ своей руки.

— Покойной ночи, — сказала она.

Фру Моргенстіернё, блѣдная, сказала, повидимому, безъ всякой связи съ предыдущимъ: — Я всегда говорила, что вамъ давно слѣдуетъ уѣхать въ деревню.

Фру Адельскіольдъ двигалась дальше, совершенно не замѣтивъ, что поклонилась Толю и Гамильтону.

Вскорѣ послѣ этого оба шведа наткнулись на Монтьё, который быстро протискивался впередъ, высоко поднявъ воротникъ своего плаща.

— Добрый вечеръ, — крикнули они ему.

Но де-Монтьё не слышалъ ихъ словъ, онъ спѣшилъ дальше.

— Какой у него былъ странный видъ, — сказалъ Гамильтонъ, посмотрѣвъ ему вслѣдъ.

— Да, — отвѣчалъТоль, дергавшій свои усы, — странныя бываютъ вещи.

Графъ Толь самъ оборвалъ себя, и сказалъ: — Не пойти ли намъ къ княгинѣ Цамиковой? Вы замѣтили, какъ она пополнѣла?

Адельскіольдъ проводилъ фру Алису на подъѣздъ, черезъ улицу, до самаго экипажа: — Дорогая Алиса, не проводить ли тебя?

И онъ повторилъ, въ то время какъ взглядъ его быстро скользнулъ по ея шеѣ: — Могу ли я проводить тебя?

Онъ протянулъ ей свои руки, которыя она не замѣтила. Въ бѣломъ своемъ манто она быстро сѣла въ карету, и черезъ мгновеніе уже скрылась изъ вида.

Подбѣжалъ господинъ, остановилъ карету, сунулъ золотой кучеру, и открылъ дверцу.

— Алиса, это я.

Въ карстѣ, у ея ногъ, лежалъ на колѣняхъ герцогъ де-Монтьё.

— Алиса, Алиса, Алиса, — повторялъ онъ снова и снова, и цѣловалъ ея руки.

Плащъ, соскользнувшій у него съ плеча, напоминалъ воротникъ рыцаря-крестоносца.

— Алиса, вѣдь ты знаешь, что ты моя Вѣдь ты знаешь, что любишь меня.

И голова фру Адельскіольдъ упала на его волосы — какъ что-то такое, надъ чѣмъ уже потеряли волю.

— Другъ мой, другъ мой, — сказала она, и слезы катились по ея лицу и каплями росы падали на свѣтлые волосы господина де-Монтьё, — зачѣмъ же всѣмъ намъ суждено быть несчастными.