Михаэль

6.

Княгиня Цамикова медленно спустилась по золоченымъ ступенямъ лѣстницы. Слегка пригнувъ свою голову, разсматривая на ходу свои ноги, она прошла черезъ гостиную. Безсознательно остановилась передъ хрустальной чашей съ нешлифованными рубинами, тусклый блескъ которыхъ, дѣлалъ ихъ похожими на наполненныя кровью капсюли.

Полумашинально взяла она на ладонь нѣсколько камней — ссыпая ихъ обратно въ чашу, пока не пробудилась внезапно отъ звонкаго шума ихъ паденія и не начала разсматривать драгоцѣнности, которыя все еще продолжала держать на рукѣ: и на ея лицѣ появилось, сладострастное выраженіе. Внезапно, со стороны двери до нея долетѣлъ смѣхъ учителя; она выпустила изъ рукъ камни, а учитель продолжалъ смѣяться.

— Княгиня, — сказалъ онъ, — вы смотрите на драгоцѣнные камни тѣмъ взглядомъ, какимъ воръ смотритъ на золото.

И все еще продолжая смѣяться, онъ хлопнулъ себѣ по колѣну, какъ это дѣлаютъ крестьянскіе парни, и сказалъ: — Я напишу васъ, княгиня, даю вамъ слово, я напишу васъ для Лувра.

— А теперь давайте обѣдать, — сказалъ онъ, предлагая ей руку.

Они вошли въ маленькую столовую, гдѣ за кожанымъ кресломъ дожидался слуга. Учитель говорилъ не переставая, увлеченный, охваченный совершенно необычной и безпричинной радостью. Онъ говорилъ обо всемъ, о дняхъ, когда у него едва хватало хлѣба для пропитанія, о жизни въ Латинскомъ кварталѣ, о картинахъ, которыя онъ продавалъ за сто су…

И о лѣстницѣ, которую онъ расписывалъ по заказу купца.

Длиннымъ хлѣбомъ, который онъ привыкъ самъ ломать за завтракомъ, онъ очертилъ въ воздухѣ гирлянду.

— Требовались гирлянды, и чтобы онѣ были красныя: красныя розы, — сказалъ онъ. — Ну я ихъ такъ и написалъ, съ небесно-голубыми лентами.

Учитель засмѣялся.

— Да, — сказалъ онъ, внезапно протягивая княгинѣ Цамиковой хлѣбъ, чтобы она отломила себѣ кусокъ — какъ это принято въ харчевняхъ.

Княгиня засмѣялась.

— Благодарю, — сказала она, отламывая себѣ кусокъ хлѣба.

Онъ продолжалъ разсказывать, не отрывая отъ нея своихъ побѣдныхъ глазъ, охваченный внезапной радостью — той радостью, которую зналъ только одинъ Михаэль и которая находила на него въ лѣтніе дни, въ то время когда они вмѣстѣ блуждали по лѣсу, или въ тѣ священныя минуты, когда его творческая сила обрѣтала себѣ новую почву.

— Да, вотъ что бывало, — сказалъ онъ, — въ то время когда мы еще были молоды.

На минуту воцарилось молчаніе, пока княгиня не сказала измѣнившимся голосомъ:

— Когда была жива m-me Зорэ.

Учитель поднялъ голову.

— Да, — произнесъ онъ коротко.

И княгиня, которая никогда не бывала на кладбищѣ въ Монтрё, сказала:

— Я никогда не забуду ея изваянія.

Учитель не отвѣчалъ.

И быстро, опасаясь что сказала лишнее, княгиня заговорила о Россіи, о Одессѣ и о широкихъ поволжскихъ степяхъ, невольно и по инстинкту женщины, стараясь смотрѣть на все глазами учителя, придавая всему цѣнность красокъ, единымъ желтымъ цвѣтомъ рисуя колыхающіяся необозримыя ржаныя поля.

А въ это время учитель сидѣлъ за столомъ сложивъ передъ собой свои сильныя руки, все съ тѣмъ же выраженіемъ смотря ей въ лицо.

Михаэль легко взбѣжалъ по мраморнымъ ступенямъ въ вестибюль: — Учитель работаетъ? — спросилъ онъ.

Мажордомъ продолжалъ сидѣть въ своемъ готическомъ креслѣ.

— О н а у него, — сказалъ онъ.

Точно дрожь какая-то пробѣжала по лицу Михаэля когда онъ бросилъ въ сторону свою шляпу.

— Она уже начинаетъ приходить чѣмъ-свѣтъ.

Лицо Жака сморщилось.

— Въ концѣ-концовъ она останется у насъ на-ночь.

И онъ прибавилъ: — Они обѣдаютъ.

Михаэль быстро обернулся.

Вотъ уже пять лѣтъ, какъ учитель никогда не садился за столъ безъ него.

— Они, вѣроятно, проголодались, — сказалъ онъ, въ то время какъ дрожали углы его рта.

— Вѣроятно, — отвѣтилъ Жакъ, обнажая свои беззубыя десны. И Михаэль, и Жакъ, точно сговорившись, разразились потокомъ ругательствъ, которыя они (когда бывали

вдвоемъ) обычно посылали по адресу „русской“.

— Ну, — сказалъ Михаэль, — теперь пойду къ нимъ.

— Ты уже сѣлъ за столъ? — сказалъ онъ учителю, входя въ комнату.

— Потому что ты опоздалъ, — отвѣтилъ учитель.

Михаэль отвѣтилъ несразу, взглянувъ сперва на каминные часы, на которыхъ не было еще часу.

— Можетъ-быть, — сказалъ онъ, въ то время какъ взглядъ его скользнулъ по учителю.

Княгинѣ — слегка кивнувшей ему головой, онъ едва поклонился.

Въ то время какъ слуга подавалъ Михаэлю полухолодныя блюда, княгиня Цамикова продолжала разсказывать о Россіи, о путешествіи по Кавказу, которое она совершила вмѣстѣ съ княземъ: лавины, низвергаясь, падали возлѣ ихъ экипажа, какъ раздробленные бѣлые міры; бушующіе потоки, хлеща, прорѣзались по склонамъ горъ, какъ сверкающая пѣна расплавленной платины.

Люція, благодаря какому-то машинальному напряженію, находила все болѣе и болѣе яркія краски, создавала все болѣе и болѣе сложныя картины, а учитель слушалъ, какъ бы забывъ о Михаэлѣ, который наклонился надъ своей ѣдой.

— Да, — сказалъ учитель, — Россія велика.

Внезапно Михаэль поднялъ голову и произнесъ рѣзкимъ голосомъ:

— Ей нужно мѣсто для своихъ ордъ.

Княгиня замѣтила съ улыбкой, глядя въ пылающее лицо Михаэля:

— Господинъ Михаэль — и княгиня заговорила почти шепотомъ — какъ это вы можете, какъ чехъ, питать такую жгучую ненависть къ Россіи? Вы этимъ умаляете свою собственную расу, не забудьте, что оба мы… родственники.

Взглядъ учителя былъ устремленъ впередъ и онъ сказалъ измѣнившимся голосомъ:

— Быть можетъ и всѣмъ намъ слѣдовало бы ее ненавидѣть.

И словно уступая мысли, которая уже давно копошилась у него въ мозгу, онъ внезапно сказалъ: — Пути исторіи неисповѣдимы.

Онъ заговорилъ тихо и очень медленно:

— Сотни лѣтъ Франція создавала геніевъ, чтобы впослѣдствіи отдать свои милліарды тому, кто всѣхъ насъ задавитъ.

Что-то дрогнуло въ его лицѣ.

Но онъ оборвалъ нить своихъ мыслей и быстро взглянулъ на княгиню, глаза которой на мгновеніе остановились на внезапно вспыхнувшихъ глазахъ Михаэля.

Княгиня, едва слушавшая, сказала быстро и очень мягко:

— Учитель, зачѣмъ такъ далеко заглядывать въ будущее?

— Да, — сказалъ Клодъ Зорэ и засмѣялся, — вы правы. Лучше закрыть глаза.

Княгиня, все съ той же спѣшностью, спросила о сервизѣ, на которомъ ей подали десертъ — очень рѣдкія тарелки съ короной и княжескими иниціалами.

— Хрусталь — это дѣло Михаэля, — сказалъ Клодъ Зорэ, — это онъ собираетъ въ домѣ стекло.

Михаэль поднялъ голову, чтобы отвѣтить на вопросъ княгини. Но Люція, не дожидаясь отвѣта Михаэля, начала разсказывать какую-то исторію о румынскомъ дворѣ. Это былъ анекдотъ, который рисовалъ въ смѣшномъ видѣ монарха и надъ которымъ учитель долго смѣялся: а Михаэль вновь быстро опустилъ голову и лѣвой рукой крѣпко сжалъ дубовую ножку стола.

Княгиня преимущественно разсказывала о придворной жизни, все время, своей красивой рукой, проталкивая сквозь губы маленькіе бѣлые зернышки — пока учитель не сказалъ: — Впрочемъ, эти люди — онъ говорилъ о князьяхъ — вызываютъ во мнѣ одно только сожалѣніе.

— Сожалѣніе?

— Да, ибо они не по своему желанію появились на свѣтъ Божій, чтобы сидѣть въ клѣткѣ, на пурпуровомъ креслѣ.

Голосъ княгини, съ такой легкостью принимавшій оттѣнокъ печали, отвѣтилъ:

— Развѣ не всѣ люди сидятъ въ клѣткахъ: одна клѣтка возлѣ другой?

— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ, — но большинство сами сколачиваютъ себѣ эти клѣтки.

Михаэль метнулъ на учителя взглядъ, полный непривычнаго гнѣва, который тотъ не примѣтилъ, но который поймала княгиня Цамикова

— Мы готовы? — обратился учитель къ княгинѣ, — тогда встанемъ.

И повернувшись къ Михаэлю, онъ сказалъ:

— Ты, вѣроятно, придешь въ мастерскую — потомъ.

Михаэль поднялъ свое лицо, которое стало такимъ же бѣлымъ, какъ его бѣлая шея.

— Я жду у себя дома Адельскіольдовъ, — сказалъ онъ и поклонился княгинѣ Цамиковой, которой учитель предложилъ руку.

Когда они подымались по лѣстницѣ, княгиня сказала:

— Господинъ Михаэль былъ въ дурномъ настроеніи.

Учитель улыбнулся.

— Развѣ? — сказалъ онъ. — Да, когда молодые люди начинаютъ жить, они становятся такими же капризными какъ маленькія дѣти, у которыхъ прорѣзаются зубы.

Въ мастерской учитель снова сѣлъ за работу. Но вдругъ онъ остановился.

— Нѣтъ, нѣтъ, на сегодня довольно, — сказалъ онъ, — намъ слѣдуетъ выждать благопріятный моментъ.

И глазами, сіявшими, не то отъ побѣды, не то отъ счастья, онъ сказалъ: — Идемте, княгиня, сегодня я самъ провожу васъ до двери.

Онъ предложилъ ей руку и проводилъ ее въ вестибюль.

Мажордомъ всталъ, закусивъ губы, собираясь подать княгинѣ Цамиковой ея манто.

Но учитель самъ взялъ манто и накинулъ его на ея плечи.

— Благодарю васъ, — произнесъ онъ своимъ широкимъ голосомъ.

— За что вы благодарите? — спросила княгиня Цамикова.

Учитель улыбнулся и сказалъ: — За то что я васъ в и д ѣ л ъ сегодня, княгиня, — и онъ простился съ ней на верхней ступени лѣстницы.

Михаэль отворилъ одну изъ дверей въ

вестибюль. Выставивъ впередъ губы, онъ на секунду остановился на порогѣ.

— Ты еще здѣсь? — сказалъ учитель, проходя мимо него.

— Еще здѣсь, — отвѣтилъ Михаэль.

Учитель прошелъ въ мастерскую.

Часами онъ бился надъ портретомъ княгини Цамиковой, надъ выраженіемъ лица, которое онъ въ ней подмѣтилъ, когда княгиня смотрѣла на рубины: — тѣмъ выраженіемъ сладострастія…

…Переодѣвшись, княгиня поѣхала въ Булонскій лѣсъ. Когда карета проѣзжала мимо Тріумфальной Арки, она велѣла кучеру остановиться. Она увидѣла господина Свита и подозвала его кивкомъ головы.

И сіяя, какъ человѣкъ, который страшно счастливъ или, быть-можетъ, какъ такой, который желаетъ пріобрѣсть себѣ друзей — она перегнулась и сказала: — Какъ хороша погода. Не хотите ли проѣхаться со мною?

Господинъ Свитъ, стоявшій на подножкѣ, посмотрѣлъ ей въ лицо: — Если нельзя ѣхать съ рыцаремъ, то приходится мириться съ оруженосцемъ.

Княгиня подумала съ-минуту, потомъ сказала въ томъ же самомъ тонѣ, и ея сіяющіе глаза были устремлены на него: — Объ этомъ я не подумала. Вы правы.

Они поѣхали вмѣстѣ и заговорили о всевозможныхъ вещахъ.

Внезапно княгиня Цамикова спросила:

— Скажите, и вы находите Михаэля такимъ „безконечно“ красивымъ? Учитель, тотъ молится на него какъ на божество.

Чарльсъ Свитъ посмотрѣлъ на нее нѣсколько сбоку.

— Да, — сказалъ онъ, — для художника это самый красивый феноменъ изъ всѣхъ существующихъ въ Парижѣ.

Княгиня засмѣялась и, немного погодя, сказала уже нѣсколько тише: — Въ самомъ дѣлѣ, у него въ лицѣ такія краски, какихъ нѣтъ у другихъ людей.

Она поклонилась, проѣхавшему мимо нея верхомъ, русскому военному attaché и заговорила о Великомъ Князѣ Владимірѣ, недавно пріѣхавшемъ въ Парижъ.

…Михаэль, быстро шагая, прошелъ черезъ свою бѣлую гостиную и раздвинулъ портьеры курительной комнаты. Дальше онъ не могъ — прислонившись о притолоку двери, дрожа всѣмъ тѣломъ, онъ заплакалъ: громко зарыдалъ, утирая портьерой льющіяся слезы.

Потомъ онъ поднялъ свое лицо, на которомъ лежалъ отпечатокъ почти дѣтскаго горя.

Такъ Клодъ съ нимъ никогда не поступалъ. И всему виною была она — „эта русская“.

Они обошлись съ нимъ какъ съ чужимъ — да, оба они — смотрѣли на него, какъ на что-то въ родѣ животнаго, на что-то безсловесное.

Да, именно такими глазами смотрѣлъ на него Клодъ — и она.

И онъ снова зарыдалъ, и все продолжалъ рыдать.

Потомъ онъ сѣлъ за свой письменный столъ. Онъ хотѣлъ написать своимъ — въ Прагу.

Да, онъ хотѣлъ написать. Сестрѣ своей. Онъ такъ часто посылалъ ей деньги, ни разу не приписавъ ни одной строчки.

Онъ взялъ листъ бумаги и началъ писать на своемъ родномъ языкѣ: „Дорогая сестра“, пока слезы снова не подступили къ его глазамъ, и онъ не выпустилъ изъ рукъ пера, и застывшимъ грустнымъ взглядомъ не уставился на бѣлый листокъ бумаги.

Онъ думалъ о родномъ домѣ. Онъ пытался мысленно представить себѣ и свою мать, и маленькихъ дѣтей своей сестры, и всѣхъ своихъ товарищей…

Но онъ ничего не могъ вспомнить, ничего, кромѣ входной двери, этой низенькой сѣрой двери со звонкомъ…

Быть-можетъ, Клодъ за что-нибудь разсердился на него. Быть-можетъ, онъ былъ не вѣжливъ по отношенію къ княгинѣ Цамиковой. Да, онъ былъ невѣжливъ по отношенію къ ней. Онъ это отлично зналъ, но…

Но вѣдь это было возмутительно, что они сѣли за столъ.

Но теперь — и внезапно онъ улыбнулся — теперь онъ пойдетъ и сдѣлаетъ такъ, какъ-будто ничего не случилось. Или онъ попроситъ у Клода извиненія. Да, это онъ сдѣлаетъ.

Его взглядъ случайно упалъ на письмо, о которомъ онъ совсѣмъ забылъ, и онъ быстро приписалъ: „Живется мнѣ недурно и я кланяюсь всѣмъ вамъ. Твой братъ Эженъ Михаэль“.

Онъ приложилъ два кредитныхъ билета.

— Пошлите письмо заказнымъ, — сказалъ онъ лакею, стоявшему возлѣ лѣстницы.

И ушелъ.

Когда онъ вошелъ въ мастерскую, учитель все еще стоялъ передъ портретомъ княгини Цамиковой.

— Это ты? — сказалъ онъ, повернувъ голову, въ то время какъ лицо Михаэля прояснилось при звукѣ его голоса.

— Вѣдь ты сказалъ, что у тебя гости.

— Да, позднѣе, — сказалъ Михаэль, опускаясь въ кресло, въ которомъ онъ обычно сидѣлъ въ то время когда учитель работалъ.

Клодъ Зорэ продолжалъ писать, пока внезапно не повернулся къ Михаэлю, который свои ясные глаза перевелъ съ учителя на все остальное помѣщеніе, словно прошло немало времени съ тѣхъ поръ какъ онъ въ послѣдній разъ сидѣлъ тутъ, въ своемъ собственномъ креслѣ.

— Какое у тебя веселое лицо! — сказалъ учитель.

— Да, — отвѣтилъ Михаэль и улыбнулся.

Прошло нѣкоторое время, въ продолженіи котораго учитель снова принимался писать. Потомъ онъ сказалъ, и голосъ его казался такимъ же молодымъ какъ и у Михаэля: — Послушай, теперь я ее уловилъ.

— Неужели? — сказалъ Михаэль и поднялся.

— Нѣтъ, — сказалъ учитель, — пока еще ты ея не увидишь.

Михаэль остановился возлѣ кресла, на которомъ лежала изсѣра-синяя лайковая перчатка.

— Это она, вѣроятно, забыла, — сказалъ учитель, — я ее уже раньше видѣлъ тамъ.

Михаэль схватилъ изсѣра-синюю перчатку и зажалъ ее въ рукѣ.

— Знаешь что, — сказалъ онъ — и счастливо улыбаясь, онъ взглянулъ на Клода Зорэ, — я думалъ, что ты на меня сердишься.

— За что мнѣ на тебя сердиться? — спросилъ учитель.

— Не знаю, — сказалъ Михаэль, который все еще держалъ перчатку въ своей сжатой рукѣ; и онъ засмѣялся.

— Но ты не сердишься, не правда ли? — сказалъ онъ.

— Ты ребенокъ, — сказалъ учитель.

Да, — смѣялся Михаэль.

— Но теперь мнѣ нужно итти, — сказалъ онъ: и тихо разжалась его рука, и перчатка княгини Цамиковой скользнула обратно на кресло.

— Кланяйся твоимъ гостямъ, — сказалъ учитель. — И веселитесь какъ-слѣдуетъ.

Михаэль, напѣвая, сбѣжалъ по ступенямъ лѣстницы.