Михаэль

4.

Слуга отворилъ дверь и сдѣлалъ три шага по направленію къ учителю:

— Княгиня Цамикова.

— Просите, — отвѣтилъ учитель, не трогаясь съ мѣста.

Михаэль тоже остался на своемъ мѣстѣ, между тѣмъ какъ Свитъ уже очутился на полпути къ двери.

Княгиня Цамикова вошла въ комнату, въ смущеніи остановившись на порогѣ двери, подъ лампой, гдѣ красный отблескъ падалъ на ея поразительно свѣтлые волосы.

Наконецъ, учитель поднялся, и Михаэль тоже всталъ и остановился на нижней ступени лѣстницы.

— Благодарю васъ, учитель, — сказала Люція, руки которой — они были безъ перчатокъ — скользнули по серебристому боа, сползавшему съ ея нѣжной дѣвственной шеи, — за то, что вы позволили мнѣ прійти.

Учитель отвѣчалъ: — въ концѣ-концовъ, приходится уступать, княгиня.

И съ короткимъ жестомъ, онъ прибавилъ: — Не угодно ли вамъ присѣсть?

— Господинъ Чарльсъ Свитъ, — проговорилъ онъ, все еще стоя, — Эженъ Михаэль.

Княгиня поклонилась господину Свиту и Михаэлю — не глядя на нихъ, и господинъ Свитъ спросилъ — не помнитъ ли его княгиня. И съ нѣсколько рьяной поспѣшностью онъ сѣлъ возлѣ нея и заговорилъ о странѣ, въ которой они встрѣчались.

— Я люблю большую Россію, — сказалъ онъ.

Княгиня, сидѣвшая съ склоненной головой (когда она ее подымала, взглядъ ея устремлялся только на учителя), сказала голосомъ, который прозвучалъ совсѣмъ молодымъ:

— Въ Парижѣ я почти не встрѣчаюсь съ своими земляками.

Господинъ Свитъ, котораго, при появленіи новой женской фигуры, всегда охватывало какое-то опьянѣніе, заговорилъ о Кремлѣ, о красивомъ видѣ Москвы, который разстилается съ его колоколенъ, и дрожащія ноздри его, казалось, вдыхали ароматъ тѣла княгини Цамиковой.

Княгиня, до сихъ поръ еще не взглянувшая на Свита, подняла свою руку, съ которой соскользнулъ жемчужный браслетъ, и сказала, снова опустивъ ее на свое колѣно — на блестки платья, которыя заливали ея тѣло сверкающимъ серебрянымъ дождемъ:

— Каждый русскій долженъ вамъ быть признателенъ за ваши „Дневники изъ Россіи“.

Ни учитель, ни Михаэль не произнесли ни слова. Михаэль подошелъ такъ близко къ золоченому бассейну возлѣ лѣстницы, что брызги фонтановъ мелкими росинками ложились по его щекѣ.

Господинъ Свитъ проговорилъ уже нѣсколько болѣе холоднымъ тономъ:

— Я писалъ то, что видѣлъ.

Онъ было снова принялся разсказывать, но вдругъ остановился (быть-можетъ изъ чувства чисто мужского недовольства противъ женщины, не удостоившей его своимъ вниманіемъ) и только еще прибавилъ:

— Да, но я совсѣмъ забылъ, что я собираюсь въ оперу.

— А я, — сказала княгиня (хотя она пришла прямо изъ дома, и развѣ только разсчитывала въ этомъ найти оправданіе своему туалету) — какъ-разъ оттуда.

Господинъ Свитъ быстро поклонился.

— Прощай, Клодъ, — сказалъ онъ.

И спустившись въ вестибюль, онъ обратился къ Михаэлю, который вышелъ его проводить:

— Что ей тутъ нужно? Она мнѣ крайне несимпатична.

Михаэль, все еще смѣявшійся своимъ мальчишескимъ смѣхомъ, сказалъ:

— Я желалъ бы, чтобы она поскорѣе убралась; я страшно усталъ.

Мажордомъ, уже одиннадцать лѣтъ служившій въ домѣ, подавая шляпу господину Свиту, сказалъ (онъ былъ посвященъ во всѣ тѣ секреты, въ кругъ которыхъ обычно посвѣщается служебный персоналъ всѣхъ большихъ домовъ):

— Быть-можеть это подыметъ кредитъ madame, если учитель будетъ писать ея портретъ.

Михаэль вернулся назадъ, а Свитъ продолжалъ стоять съ мажордомомъ. Отворяя дверь, Михаэль разслышалъ вопросъ учителя: — Что же, собственно, вы желаете, сударыня?

Княгиня Цамикова отвѣтила и голосъ ея, казалось, чуть дрогнулъ: — Мнѣ кажется, учитель, вы сами это знаете, — и она подняла на него свои глубоко черные глаза.

— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ и заглянулъ ей прямо въ лицо; а Михаэль, въ это время, вернулся къ своему мѣсту, возлѣ лѣстницы.

— Да, — продолжалъ учитель, и голосъ его звучалъ такъ, словно онъ разговаривалъ съ американцами, пришедшими покупать его картины, — но вѣдь я не пишу портретовъ.

Княгиня Цамикова поблѣднѣла — но она, тѣмъ не менѣе, улыбнулась и эта улыбка позволяла замѣтить, что ея нижняя губа была нѣсколько полна.

— Но раньше вѣдь вы писали портреты, учитель?

— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ не мѣняя выраженія лица, — госпожу Карно, которая была моимъ другомъ.

На нѣсколько мгновеній воцарилось молчаніе, пока учитель не прибавилъ:

— И госпожу Сару Бернаръ, которая — геній.

Учитель пристально посмотрѣлъ ей въ глаза, а Михаэль, который опять стоялъ, прислонившись къ бассейну, испытывалъ почти мальчишеское злорадство; княгиня поднялась съ мѣста и сказала съ почтительностью въ голосѣ:

— Тогда я прошу извиненія за свой визитъ.

Клодъ Зорэ подумалъ немного и сказалъ со свойственнымъ ему внезапнымъ переходомъ:

— Ну, разъ ужъ вы пришли, то я буду васъ писать.

Быстрый румянецъ скользнулъ по щекамъ княгини, прежде чѣмъ она успѣла отвѣтить поклономъ Клоду Зорэ.

— Благодарить, вѣроятно, не разрѣшается, — сказала она.

Учитель улыбнулся. — Это вы сдѣлаете, когда портретъ будетъ готовъ.

И взволнованный внезапно — можетъ-быть мыслью о портретѣ, который онъ уже видѣлъ передъ своими глазами, — онъ спросилъ о нѣкоторыхъ картинахъ Верещагина.

Слегка скрививъ губы, онъ сказалъ: — Вашъ землякъ, княгиня, былъ большимъ мастеромъ ужаса.

И указывая на одну изъ стѣнъ, прибавилъ:

— Вотъ этотъ казакъ — его работа.

— Михаэль, — продолжалъ онъ, — зажги рефлекторъ.

Михаэль быстро подошелъ, зажегъ рефлекторъ и освѣтилъ картину Верещагина.

— Меня никогда не интересовали его снѣга, — замѣтила княгиня Цамикова.

Учитель снова улыбнулся.

— Ему и господину Мункаччи слѣдовало бы иллюстрировать Cantu.

Княгиня Цамикова засмѣялась.

— Это Менсонье, — сказала она.

И въ то время какъ Михаэль повертывалъ на него рефлекторъ, свѣтъ послѣдняго внезапно упалъ на „Побѣдителя“, висѣвшаго посерединѣ стѣны и освѣтилъ фигуру аѳинянина съ пальмовой вѣтвью въ рукахъ.

— Да вѣдь это вы, — сказала княгиня и быстро повернулась къ Михаэлю.

Рука Михаэля опустилась. Казалось, вся кровь хлынула вдругъ къ его блѣдному лицу. Онъ, нагота котораго была знакома тысячамъ.

— Да, это аѳинянинъ, — сказалъ учитель.

И въ то время какъ Михаэль отъ смущенія забылъ повернуть лампу, лучи которой все еще заливали ослѣпительное тѣло вѣстника побѣды, госпожа Цамикова разсматривала аѳинянина: и вдругъ двѣ ямочки появились на ея щекахъ.

Она снова повернулась къ Михаэлю, быстро взглянула ему въ глаза и сказала:

— Эта картина напоминаетъ мнѣ одно русское стихотвореніе.

— Какое?

Госпожа Цамикова засмѣялась.

— Оно заставило бы васъ слишкомъ возомнить о себѣ, — сказала она, повернувшись къ учителю и заговорила съ нимъ о Мейсонье.

Михаэль, быть-можетъ по какому-то мальчишескому капризу, повернулъ рефлекторъ на ея спину. Вспыхнувшіе на секунду блески серебрянымъ потокомъ скатывались съ ея плечъ.

— А свѣтъ? — сказалъ учитель.

— Здѣсь, — отвѣтилъ Михаэль и быстро направилъ свѣтъ лампы на картину Мейсонье.

И, наклонивъ голову, госпожа Цамикова спросила — вопросомъ, который, быть-можетъ, она гдѣ-нибудь вычитала и который ей подсказалъ инстинктъ.

— Но учитель, какъ же это… какъ же это возможно (и она искала, или дѣлала видъ, что искала подходящее слово) включить „завершенность“ въ столь тѣсныя рамки?

Учитель быстро посмотрѣлъ на нее.

— Думаютъ, что это возможно, — сказалъ онъ.

Былъ ли онъ внутренно польщенъ или причислилъ ее къ понимающимъ, но онъ оживился, и началъ ей показывать картину за картиной: Коро, Манэ, Бенара — всѣ свои сокровища, въ то время какъ госпожа Цамикова, на лицѣ которой внезапно появилось такое выраженіе, точно ее приковала къ себѣ какая-то новая, смущавшая ее мысль, небрежнымъ взглядомъ скользила по картинамъ, не видя ихъ.

— Свѣту, — сказалъ учитель.

— Изволь, — машинально отвѣтилъ Михаэль.

Княгиня снова заговорила, стоя совсѣмъ близко возлѣ учителя, своимъ молодымъ голосомъ, почтительно, точно она ласкала своими словами Клода Зорэ, который казался помолодѣвшимъ на десять лѣтъ.

— Свѣту, — снова крикнулъ онъ, въ то время какъ его сіяющіе глаза переходили съ картинъ на княгиню Цамикову, которую онъ собирался писать.

Михаэль, у котораго блѣдныя щеки пылали огненно-красными пятнами, полуиспуганный, полувзволнованный, все время направлялъ лампу на собственныя картины учителя, на его „Аликвіада на рынкѣ въ Аѳинахъ“ и на „Молодого Брута“.

И княгиня постоянно молча проходила мимо нихъ, точно скромность запрещала ей говорить о собственныхъ картинахъ учителя.

Вдругъ она остановилась.

— Да вѣдь это Эротъ, — сказала она, въ то время какъ рефлекторъ, поворачиваемый рукою Михаэля, освѣтилъ полотно, на которомъ Эротъ, опершись о мечъ, нагой, стройный, съ головою на королевской шеѣ, охранялъ садъ блаженныхъ.

— Да, это Эротъ, — равнодушно сказалъ учитель, словно разговоръ шелъ о произведеніи другого.

Княгиня полуобернулась къ Михаэлю, какъ-будто желая ему что-то сказать. Но взглядъ ея только скользнулъ по округлости его щеки.

Учитель, не спускавшій съ нея глазъ, старался удержать въ своей памяти, уже успѣвшей

впитать въ себя характеръ ея внѣшности — это новое дрожащее выраженіе ея лица, въ то время какъ княгиня, полуобернувшись къ нему, сказала:

— Какъ прекрасны, учитель, должны быть тѣ блаженные, которыхъ охранялъ Эротъ.

— Тѣхъ я не писалъ, — сказалъ учитель.

И вскорѣ прибавилъ, какъ-то сухо:

— Ибо я никогда ихъ не видѣлъ.

На мгновеніе Михаэль (и онъ едва ли сознавалъ это) повернулся къ княгинѣ Цамиковой, лицо которой сіяло такъ же, какъ и его собственное.

Затѣмъ она опустила рѣсницы и, казалось, будто тѣнь заботы скользнула по ея лицу.

— А кто ихъ видѣлъ, — сказала она. Они умолкли на мгновеніе.

— Я вамъ дамъ знать, княгиня, — сказалъ учитель, привыкшій первый прощаться со своими гостями.

Княгиня отвѣсила низкій поклонъ и при этомъ подняла на него свои глаза.

— Итакъ, благодарить не разрѣшается, — сказала она.

— Михаэль, — сказалъ учитель, — проводи княгиню.

Мажордомъ ждалъ въ вестибюлѣ.

Но Михаэль самъ (въ то время какъ госпожа Цамикова, казалось, однимъ взглядомъ

окинула богатство колоннады) набросилъ на ея плечи манто.

— Благодарю, — сказала она, не глядя на него; и провожаемая мажордомомъ, она спустилась къ своей каретѣ.

Дверь захлопнулась и карета покатила.

Княгиня Цамикова задернула занавѣски, какъ-будто она не желала, чтобы кто-нибудь видѣлъ ее.

…Михаэль вернулся въ гостиную.

Учитель сидѣлъ на своемъ любимомъ мѣстѣ подъ золотымъ бассейномъ. Михаэль началъ ходить по комнатѣ, каждый разъ останавливаясь передъ „Побѣдителемъ“.

— Сядь, — сказалъ учитель.

Михаэль сѣлъ.

Оба они сидѣли молча, въ то время какъ вода, плескаясь, струилась въ бассейнѣ.

Учитель потянулся своими крѣпкими членами и сказалъ, побуждаемый какимъ-то новымъ ходомъ мыслей:

— Михаэль, вѣдь я еще не такъ старъ. Я еще могу в и д ѣ т ь.

Михаэль не слушалъ. Онъ все еще продолжалъ сидѣть, устремивъ взглядъ на себя, на державшаго пальмовую вѣтвь аѳинянина.

Учитель всталъ и положилъ руку на плечо Михаэля.

— Я дарю его тебѣ, — сказалъ онъ, — я давно уже объ этомъ думалъ.

— Ты этого не посмѣешь, — сказалъ Михаэль, и прибавилъ почти рѣзко: — ты не долженъ этого дѣлать. Я этого не заслужилъ.

Учитель мягко провелъ своей крестьянской рукой по волосамъ Михаэля.

— Вѣдь когда-нибудь, — сказалъ онъ, и въ голосѣ его звучала нѣжность, — все будетъ твоимъ.

Въ глазахъ Михаэля блеснули слезы и онъ крѣпко сжалъ въ своихъ рукахъ руку учителя.

— Какой ты добрый, — сказалъ онъ, — благодарю.

— Принеси мнѣ кисть, — сказалъ учитель, — я подпишу подъ картиной твое имя.

— Благодарю, — снова прошепталъ Михаэль, не будучи въ силахъ произнести слово.

Онъ поднялся въ мастерскую. Онъ зналъ, нѣтъ онъ не зналъ, какого цвѣта были глаза княгини.

Онъ вернулся съ влажной кистью, и вставши на стулъ, учитель написалъ у ногъ „Побѣдителя“: „Михаэлю“.

Минуту оба они стояли передъ чуднымъ холстомъ.

— Теперь онъ принадлежитъ тебѣ, — сказалъ учитель.

И снова наступило молчаніе.

Внезапно Клодъ Зорэ поднялъ глаза и обвелъ ими всю залу — картину за картиной.

— А кто знаетъ, — сказалъ онъ, — многаво ли все это стоитъ?

Мгновеніе онъ стоялъ въ задумчивости: казалось, будто опускаются его плечи.

— Иногда мнѣ кажется, что я никогда не писалъ единственно цѣннаго.

— Что же это такое? — спросилъ Михаэль.

— Ж и з н ь, — сказалъ учитель, и послѣднія его слова были заглушены грохотомъ тяжелаго кресла, которое онъ внезапно отодвинулъ въ сторону, — жизнь, которой мнѣ не приходилось жить, — и слегка выдвинувъ губу, онъ прибавилъ: — когда-нибудь мнѣ освободятъ стѣну возлѣ Давида.

Михаэль не шевелился. Только взглядъ его какъ молнія скользнулъ по картинамъ, какъ-то странно вспыхнувъ.

Затѣмъ онъ сказалъ, почти прокричалъ:

— Клодъ, „Побѣдитель“ никогда не умретъ!

Учитель улыбнулся.

— Нѣтъ, — сказалъ, — вѣдь онъ принадлежитъ тебѣ.

Они снова замолчали.

Потомъ Михаэль сказалъ — какъ-то сухо отрѣзалъ:

— Прощай.

— Ты уходишь? — спросилъ учитель и повернулъ голову. Когда бывали гости, Михаэль всегда оставался ночевать у учителя.

— Да, я иду домой, — отвѣтилъ Михаэль. — Покойной ночи.

— Прощай, — сказалъ учитель и снова сѣлъ возлѣ бассейна.

Михаэль вышелъ.

— Вы уходите, господинъ Михаэль? — спросилъ мажордомъ.

— Да, — сказалъ Михаэль и внезапно смутился, — я иду… домой.

Вдругъ онъ потянулъ ноздрями. Да, то былъ ароматъ манто княгини Цамиковой.

— Покойной ночи, старина, — сказалъ онъ, выходя на улицу.

…Михаэль вошелъ въ Тюльерійскій дворъ. Серебристо-бѣлая ночь простерлась внизу подъ плывшей луною и золоченыя острія рѣшетки свѣтились какъ маленькія, быстро вспыхивающія, свѣчи.

Михаэль пошелъ дальше. Подъ нимъ, сквозь арки моста, Сена катила свои темносинія воды. Снизу къ нему подымалась рѣчная прохлада, задѣвая его пылавшія щеки.

Дойдя до набережной, онъ подъ деревьями внезапно натолкнулся на господина де-Монтьё.

— Вы тутъ гуляете? — спросилъ онъ.

— Да, — отвѣтилъ де-Монтьё, который казался смущеннымъ, — ночь такъ хороша.

— Да, удивительно хороша, — сказалъ Михаэль, глубоко вздохнувъ, съ широко раскрытыми губами.

И они разстались, какъ люди ничего не имѣющіе сказать другъ другу.

Михаэлъ прошелъ черезъ дворъ и черезъ садъ своего дома.

Слуга, ожидавшій въ передней, зажегъ электрическій свѣтъ.

— Вы можете итти спать, — сказалъ Михаэль и прошелъ наверхъ.

Онъ распахнулъ дверь на балконъ и, прислонившись къ стѣнѣ, долго вглядывался сквозь деревья сада въ бѣлую ночь. Ароматъ фіалокъ мѣшался съ запахомъ лишь недавно распустившихся акацій.

Михаэль не шевелился.

Луна подымалась и снова уплывала.