Михаэль

3.

Господинъ де-Монтьё стоялъ возлѣ Михаэля на площадкѣ лѣстницы, которая вела въ мастерскую, и его взглядъ былъ устремленъ на гостиную. Шлейфъ фру Адельскіольдъ былъ почти такого же цвѣта какъ коверъ. Теперь она подсѣла къ учителю. И взглядъ де-Монтьё скользнулъ дальше, и остановился на Свитѣ, который, прислонившись къ постаменту „Дамы съ маской“, такъ громко разговаривалъ съ Адельскіольдомъ, что отсюда, сверху, было слышно каждое слово.

Де-Монтьё спросилъ:

— Почему, собственно, учитель хочетъ писать княгиню Цамикову?

И Михаэль, стучавшій топоромъ по золоченымъ периламъ лѣстницы, отвѣтилъ:

— А кто вамъ сказалъ, что онъ хочетъ ее писать? Она только собирается прійти сюда сегодня вечеромъ.

И, продолжая стучать своимъ топоромъ по периламъ, онъ прибавилъ:

— Вѣдь мы ее еще никогда не видѣли.

Де-Монтьё улыбнулся.

— Я увѣренъ, вы встрѣчали ее сотни разъ, Михаэль, — и онъ прибавилъ, въ то время какъ улыбка исчезла съ его губъ, которыя были нѣсколько полны, какъ и у всѣхъ Монтьё: — Да, но вѣдь мы всѣ смотримъ только на одно…

Михаэль повидимому не понялъ его. Онъ сказалъ, продолжая сидѣть на перилахъ, похожій на сильно выросшаго мальчика, — болтая ногами:

— Какъ хороша фру Адельскіольдъ!

— Да, — проронилъ де-Монтьё, и онъ самъ не понялъ того что сказалъ.

— Михаэль! — крикнулъ снизу учитель, — не знаешь ли ты, гдѣ мои этюды Граджина?

— Знаю, — отвѣтилъ Михаэль и спрыгнулъ съ перилъ.

Онъ покраснѣлъ какъ воръ, котораго захватили врасплохъ; однажды онъ ихъ нашелъ въ папкѣ, между другими этюдами, и спряталъ.

— Гдѣ же они, въ такомъ случаѣ? — спросилъ учитель.

— Я ихъ сейчасъ принесу, — отвѣтилъ Михаэль, и взбѣжалъ по лѣстницѣ въ мастерскую, гдѣ изъ стоявшаго въ углу шкапа вытащилъ папку.

— Пожалуй до того дойдетъ, что онъ всякую размалеванную тряпку будетъ хранить какъ святыню, — замѣтилъ негромко господинъ, Свитъ, обращаясь къ Адельскіольду.

Михаэль принесъ папку и учитель развязалъ тесемки. Всѣ подступили къ столу, гдѣ Клодъ Зорэ разложилъ этюды, вновь узнавая ихъ одинъ за другимъ.

— Да, да, вотъ онъ, — сказалъ учитель, вспоминая свое уже почти забытое имъ произведеніе.

— Да, но тутъ былъ одинъ… — и онъ началъ рыться въ этюдахъ — съ саркофагами.

— Вотъ онъ, — сказалъ Михаэль, и увѣренной рукою указалъ на этюдъ, который искалъ учитель.

— Но тутъ долженъ быть еще другой, съ хорами, — прибавилъ онъ, и принялся искать его.

Учитель внимательно посмотрѣлъ на этюдъ, и, словно его писалъ не онъ, а кто-нибудь другой, учитель сказалъ:

— Недурно, недурно, — и передалъ его фру Адельскіольдъ, которая каждый этюдъ подолгу держала въ рукѣ, пока не передавала его господину де-Монтьё.

— Да, — сказала она, — вотъ они… саркофаги. И, какъ-будто мысли ея витали далеко, далеко, она прибавила: — Какъ хорошо тамъ было.

— А вотъ и другой, — сказалъ Михаэль вытаскивая новый рисунокъ.

Вдругъ учитель спросилъ, взглянувъ на него: — Куда ты столько лѣтъ пряталъ эту папку? — Я? — отвѣтилъ Михаэль, и быстрымъ движеніемъ скрылъ свое лицо этюдомъ. — У меня ея совсѣмъ и не было. Я нашелъ ее недавно совершенно случайно, — сказалъ онъ, и навѣрно впервые солгалъ учителю.

— Такъ, такъ, — сказалъ учитель, испытующе посмотрѣвъ на Михаэля.

Свитъ, разсматривавшій этюды своимъ особеннымъ взглядомъ, какъ врачъ Жерарда Доу осматриваетъ жидкость въ поднятомъ стаканѣ, замѣтилъ, держа въ рукѣ саркофаги:

— Эти шведы, какъ никакъ, оказали большую услугу человѣчеству.

И когда Адельскіольдъ засмѣялся, онъ прибавилъ:

— Да, они сильно скрасили уродства своихъ любезныхъ земляковъ.

И продолжая разсматривать этюды, которые внезапно и совершенно невольно вызвали въ немъ рядъ собственныхъ, способныхъ къ дальнѣйшему развитію, мыслей, онъ заговорилъ объ историческомъ уродствѣ, благодаря которому варварство, по его мнѣнію, безсознательно создало новую красоту.

Михаэль взялъ другой этюдъ.

— А вотъ и „Стѣна“, — сказалъ онъ, и прежде чѣмъ передать этотъ этюдъ фру Адельскіольдъ, Михаэль нѣкоторое время подержалъ его въ рукѣ.

Это было изображеніе стѣны, передъ которой онъ такъ часто сиживалъ, когда имъ овладѣвала тоска по родинѣ.

— Вы еще помните „стѣну“? — спросилъ онъ.

Фру Адельскіольдъ взяла этюдъ своей длинной и тонкой рукой, которая, когда она ее подымала, казалась невѣроятно усталой, какъ-будто ее обременяла тяжесть сверкавшихъ на ней драгоцѣнностей.

— Да, — сказала она, и голосъ ея внезапно прозвучалъ такъ же, какъ и у Михаэля, — это стѣна Граджина.

Подошелъ Адельскіольдъ (совершенно машинально) и дотронулся своей теплой рукой до ея плеча — нѣжно, но нѣсколько порывисто. И фру Адельскіольдъ, сама того не сознавая, чуть-чуть отодвинула назадъ это плечо, передавая этюдъ господину де-Монтьё.

— Не правда ли, какъ тамъ хорошо? — сказала она.

— Чудесно, — сказалъ герцогъ, взявъ у нея этюдъ; и въ продолженіе секунды, его рука и рука фру Адельскіольдъ держали тотъ же кусокъ холста.

Фру Адельскіольдъ сидѣла, слегка откинувъ голову. Затѣмъ она обратилась къ учителю съ той же мечтательностью въ голосѣ, какъ и раньше.

— Видали ли вы когда-нибудь замокъ Ротановъ въ Богеміи?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ, который уже пересталъ разсматривать этюды: точно его утомляло зрѣлище его старыхъ произведеній, — мнѣ никогда не представлялось удобнаго случая.

Фру Адельскіольдъ словно застыла въ одномъ положеніи.

— Мнѣ кажется, — сказала она, — это самое красивое мѣсто въ Богеміи.

И вскорѣ прибавила, но уже измѣнившимся голосомъ:

— Одинъ изъ флигелей замка построенъ старыми богемскими королями.

— Я много слышалъ о рыцарскомъ залѣ, — сказалъ господинъ де-Монтьё.

— Правда? — спросила фру Адельскіольдъ. Она взглянула на него и обрадовалась — словно встрѣтила человѣка, которому знакомо что-то близкое ея сердцу.

А учитель замѣтилъ, голосомъ, въ которомъ звучалъ затаенный и невольный гнѣвъ:

— Да, всѣ эти камни, которые понатаскали отовсюду, имѣютъ свое опредѣленное назначеніе — служить украшеніемъ мѣстности.

Фру Адельскіольдъ, вѣроятно, не слышала его словъ. Посмотрѣвъ на своего мужа, она нѣжно ему сказала:

— Александръ, не хочешь ли ты какъ-нибудь поработать лѣтомъ на Молдавѣ?

— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, лицо котораго при звукѣ ея голоса внезапно прояснилось.

— Ты же знаешь, что это было моимъ давнишнимъ желаніемъ.

Но на самомъ дѣлѣ онъ никогда не могъ на это рѣшиться: быть-можетъ, изъ ревности или изъ страха передъ родиной своей жены.

Герцогъ отвернулся, чтобы послушать Свита, говорившаго о церкви въ Аграмѣ.

Никто больше не интересовался набросками, кромѣ Михаэля, который разсматривалъ ихъ при свѣтѣ стоячей лампы, и на его губахъ, все время мѣнявшихъ выраженіе, играла улыбка: — точно онъ былъ охваченъ волною воспоминаній.

Учитель поднялся, и взглядъ его былъ устремленъ на Михаэля.

— Оставь эти наброски, — сказалъ онъ, и въ голосѣ его прозвучалъ все тотъ же затаенный гнѣвъ.

— Изволь, — сказалъ Михаэль, который какъ-то сразу измѣнился, словно невидимый шнурокъ снова привелъ въ должный порядокъ черты его лица.

Адельскіольдъ, скоро устававшій разсматривать чужія работы (ему не терпѣлось узнать что-либо о своихъ собственныхъ), сказалъ уже совершенно инымъ голосомъ:

— Вы всѣ сожгли?

— Что именно? — спросилъ Михаэль.

— Газеты… Изъ Мельбурна…

— Да, — сказалъ Михаэль и засмѣялся (у него была привычка постоянно смѣяться въ лицо Адельскіольду, можетъ-быть потому, что онъ зналъ мнѣніе учителя о „краскахъ Адельскіольда“), — да, онѣ сожжены.

— И что же тамъ было написано? — спросилъ Адельскіольдъ.

И въ отвѣтъ Михаэлю онъ снова заговорилъ о техникѣ.

— Почему бы имъ просто не назвать насъ ремесленниками? — замѣтилъ онъ. — Ужъ говорили бы прямо, что ремесленники… Почему нѣтъ? Вѣдь въ корнѣ — таково ихъ мнѣніе о всѣхъ тѣхъ, кто что-нибудь умѣетъ.

Фру Адельскіольдъ, слышавшая слова мужа и, вѣроятно, желавшая перемѣнить тему разговора, обратилась къ де-Монтьё, слегка возвысивъ голосъ:

— Правда, мы собираемся провести это лѣто въ Нормандіи.

Господинъ де-Монтьё наклонилъ голову и произнесъ едва слышно:

— Мнѣ прямо не вѣрится.

— Почему? — спросила фру Адельскіольдъ, не понимая. Де-Монтьё отвѣтилъ, смущенный:

— Не знаю.

И слегка волнуясь, онъ минуту спустя прибавилъ уже въ тонѣ разговора:

— У насъ тамъ имѣніе.

— Вотъ какъ? — сказала фру Адельскіольдъ. — Да, да, совершенно вѣрно, вѣдь я же это знаю.

И стараясь сгладить то равнодушіе, съ которымъ, какъ она сама почувствовала, были ею произнесены эти послѣднія слова, она сказала:

— А что же, собственно, вамъ предсказали, герцогъ?

Господинъ де-Монтьё посмотрѣлъ куда-то вдаль и сказалъ, причемъ на губахъ его заиграла улыбка:

— Нѣчто очень хорошее.

— А…

— И, — продолжалъ молодой герцогъ, — нѣчто такое, что никогда не можетъ сбыться.

Фру Адельскіольдъ посмотрѣла какъ тогда, за столомъ, на потупленное лицо герцога (быть-можетъ къ тому ее невольно побуждалъ звукъ его голоса) и сказала:

— Почему вы говорите, что это никогда не сбудется — вы, вѣрящій въ предсказанія?

Губы герцога едва замѣтно дрогнули.

— Ибо существуютъ вещи, о которыхъ з н а е ш ь, что они не могутъ случиться.

И точно желая разогнать печаль, причину которой она не знала, фру Алиса, мѣняя тему, спросила:

— Гдѣ находится ваше норманское имѣніе?

Де-Монтьё, который въ это время сѣлъ, назвалъ мѣстность.

Свое дѣтство онъ провелъ послѣ смерти отца почти исключительно тамъ: вмѣстѣ съ своею матерью и сестрами. Въ паркѣ замка имѣлись такіе дубы, какихъ нѣтъ нигдѣ во всей Франціи. О нихъ сложилось преданіе, будто они погибнутъ вмѣстѣ съ послѣднимъ Монтьё. Странно, когда умерла его единственная сестра, маркиза де-Бопэръ, молнія сразила не менѣе пяти дубовъ.

— Не случилось ли это пять лѣтъ тому назадъ, когда умерла ваша сестра? — спросила фру Адельскіольдъ.

— Да, пять лѣтъ.

— А она была еще такъ молода…

Фру Адельскіольдъ сжала свои плечи, точно ее пронзилъ сквозной вѣтеръ, дувшій откуда-то, изъ растворенной двери.

— Да, такъ молода, — сказалъ герцогъ; и, почтительно наклонивъ свой стройный станъ, онъ продолжалъ разсказывать о родномъ замкѣ. Ни одно дерево не было ему такъ дорого, какъ дубъ. Онъ такой к р ѣ п к і й. И улыбнувшись, но такъ печально, какъ только могутъ улыбаться люди старинныхъ родовъ, которые все видѣли, которые, казалось, все пережили — все, что видѣли и что переживали ихъ восемнадцать предковъ, онъ проговорилъ въ силу какого-то страннаго сплетенія мыслей, которое поняла фру Адельскіольдъ;

— И что только ни приснится въ дѣтствѣ.

— Да.

Фру Адельскіольдъ откинула свою голову такъ что лицо оказалось въ тѣни двухъ пальмъ, стоявшихъ позади ея кресла — и голосъ ея слегка дрогнулъ при послѣднемъ словѣ.

— Но гордость моей матери, — продолжалъ герцогъ, — это аллея акацій, посаженныхъ въ день ея свадьбы.

Фру Адельскіольдъ мгновеніе сидѣла неподвижно. Потомъ она сказала, не мѣняя положенія своей головы:

— Нигдѣ нѣтъ такихъ великолѣпныхъ акацій, какъ въ Богеміи.

Учитель и Свитъ, которые вотъ уже почти тридцать лѣтъ не могли обойтись одинъ безъ другого (хотя едва ли, въ сущности, имѣли что-либо сказать другъ другу), обмѣнявшись нѣсколькими словами, остановились передъ консолью съ севрскимъ фарфоромъ; Адельскіольдъ, постоянно засыпавшій, когда разговоръ не касался заказовъ, прикорнулъ въ креслѣ.

Де-Монтьё разсказывалъ о монастырской школѣ для сиротъ, когда-то основанной его матерью у себя въ имѣніи; и онъ замѣтилъ послѣ минутной паузы:

— А какъ связываютъ человѣка всѣ эти воспоминанія.

Фру Адельскіольдъ наклонила голову, точно въ знакъ безмолвнаго соглашенія, и проговорила внезапно, не мѣняя своей позы:

— Странно. Сжиться съ другимъ общественнымъ классомъ, это почти то же, что перемѣнить родину.

Казалось, она охотнѣе всего взяла бы обратно свои слова послѣ того какъ произнесла ихъ; а лицо де-Монтьё въ это время вспыхнуло внезапно нахлынувшимъ румянцемъ, и онъ быстрымъ движеніемъ поднялъ голову.

— Да, — машинально прозвучало за ихъ спиной.

То былъ Михаэль, и оба они вздрогнули. Они не знали, что кто-то находится позади нихъ. И Михаэль, смутившись и желая, повидимому, найти какой-нибудь выходъ, — спросилъ:

— А вы умѣете гадать по рукѣ, фру Адельскіольдъ?

— Совсѣмъ немного, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, которая успѣла уже улыбкой измѣнить выраженіе своего лица.

— Тогда погадайте мнѣ по моей, — сказалъ Михаэль, протянувъ ей свою руку.

Фру Адельскіольдъ взяла руку и при свѣтѣ лампы съ минуту поглядѣла на ладонь.

Затѣмъ она ее такъ быстро выпустила, что рука тяжело ударилась о туловище Михаэля.

— Какая у васъ животная рука, Михаэль, — сказала она.

И чувствуя оттѣнокъ непріязни, прозвучавшій въ ея голосѣ, она прибавила уже со смѣхомъ:

— Вѣдь я совсѣмъ не умѣю гадать по рукѣ, Михаэль.

Михаэль раскрылъ губы, но тотчасъ же снова сомкнулъ ихъ; казалось, что вся кровь его тѣла подступила къ его темнокраснымъ губамъ.

— Что она нагадала? — внезапно спросилъ учитель.

Но Михаэль не отвѣчалъ.

Онъ вышелъ изъ комнаты.

Фру Адельскіольдъ, желая, вѣроятно, отдѣлаться отъ чувства неловкости, подъ впеча

тлѣніемъ котораго она все еще продолжала находиться, сказала:

— А вамъ что предсказали, господинъ де-Монтьё?

Молодой герцогъ почти невольно поднялъ свои глаза.

— Что послѣдній Монтьё, — сказалъ онъ, взглянувъ на нее, — дорого заплатитъ за свое счастье.

Фру Адельскіольдъ засмѣялась и захлопнула свой вѣеръ.

— Это не особенно пріятное пророчество, — сказала она и сразу заговорила такъ холодно, какъ-будто принимала въ своемъ салонѣ страшно-богатую американку.

Нѣкоторое время оба они молча сидѣли другъ подлѣ друга, пока герцогъ не сказалъ (быть-можетъ онъ не обратилъ вниманіе на перемѣну въ интонаціи фру Адельскіольдъ, или онъ боялся отгадать причину этой перемѣны):

— Когда вы пріѣдете въ Нормандію, то моей матери доставило бы большое удовольствіе видѣть васъ и господина Адельскіольда у себя.

Фру Адельскіольдъ сказала нѣсколько разсѣянно:

— Мы, вѣроятно, совсѣмъ не попадемъ въ Нормандію. Мы никогда не попадаемъ туда, куда насъ тянетъ.

И въ уже иной интонаціи, въ которой чувствовалось почти раздраженіе, она прибавила:

— Мы поѣдемъ туда, гдѣ моему мужу удастся найти для себя мотивовъ. Наша жизнь — это путешествіе по желѣзнымъ дорогамъ, въ которомъ мотивы Александра играютъ роль остановокъ.

Свитъ прошелъ по комнатѣ и остановился передъ ними.

— Я уже давно васъ наблюдаю, — сказалъ онъ, и глаза его блеснули • какъ у грызуна, когда онъ взглянулъ въ лицо господину де-Монтьё. — Вы, въ самомъ дѣлѣ, чудесное произведеніе шести столѣтій.

Господинъ де-Монтьё, котораго всегда какъ-то ошарашивала откровенность въ разговорахъ господина Свита, сказалъ, на мгновеніе прикусивъ свою припухшую монтьё’скую губу:

— Столѣтія, господинъ Свитъ, не всегда дѣлаютъ расы болѣе красивыми.

И сказавъ еще нѣсколько словъ, онъ удалился; а господинъ Свитъ, лицо котораго дрогнуло подъ бородой, сѣлъ въ это время и сказалъ:

— Я никакъ не могу забыть, сударыня, что вы такъ сильно боитесь смерти.

Фру Адельскіольдъ сказала, слегка покачивая своимъ вѣеромъ:

— Почему — именно я?

— А потому, — сказалъ господинъ Свитъ (и въ глазахъ его блеснула та вызывающая насмѣшка, которая, вотъ уже сорокъ лѣтъ, дѣлала его неотразимымъ для столькихъ женщинъ), — потому что страхъ смерти является симптомомъ только у тѣхъ, кто еще недостаточно взялъ… отъ жизни.

Ногти фру Адельскіольдъ протерлись сквозь ея перчатку. Но она отвѣтила, и голосъ ея прозвучалъ спокойно:

— Собственно говоря, намъ не слѣдовало бы терпѣть васъ въ своихъ салонахъ, господинъ Свитъ. У васъ слишкомъ наблюдательный глазъ.

Слуга доложилъ, что карета герцога ожидаетъ внизу и господинъ де-Монтьё простился, отвѣсивъ учителю поклонъ.

— Быть-можетъ, вы еще посидите, — посмотрите, какъ она себя поведетъ? — спросилъ Клодъ Зорэ,

— Кто?

— Да эта русская. Она навязалась къ намъ на сегоднешній вечеръ.

— Княгиню Цамикову мнѣ уже приходилось видѣть раньше, — сказалъ де-Монтьё и снова поклонился.

Свитъ, разговаривавшій съ Адельскіольдомъ, обернулся и, какъ-то особенно шевельнувъ губами, спросилъ:

— Сегодня сюда придетъ княгиня Цамикова?

— Да, — отвѣтилъ учитель, — по крайней мѣрѣ, таково было ея намѣреніе.

Господинъ де-Монтьё поклонился фру Адельскіольдъ, которая спросила почти невольно:

— Что вы имѣете противъ княгини Цамиковой?

Господинъ де-Монтьё точно замеръ въ своей склоненной позѣ.

— Что я имѣю противъ нея? — спросилъ онъ, и онъ прибавилъ нѣсколько тише, въ то время какъ глаза его были прикованы къ ковру: — Послѣдній въ родѣ обязанъ строжѣ всѣхъ держаться своего девиза.

Господинъ де-Монтьё ушелъ — послѣ чего Адельскіольдъ подошелъ къ свой женѣ.

— Ты знаешь, намъ еще необходимо попасть къ Давису. Уже пора.

— Да, — отвѣтила фру Алиса, которая нѣсколько мгновеній сидѣла о чемъ-то задумавшись.

— Да, другъ мой, — и она быстро встала, и взяла подъ руку своего мужа.

Учитель удержалъ въ своей рукѣ руку фру Адельскіольдъ, которую она ему протянула, и его прозрачные глаза остановились на ея лицѣ.

— Я знаю, — сказалъ онъ, — для васъ это безразлично. Но я еще никогда не видѣлъ васъ такой прекрасной, какъ сегодня вечеромъ.

— Неправда ли, — сказалъ Адельскіольдъ, лицо котораго просіяло.

— Да видѣли ли вы меня вообще? — смѣясь спросила фру Адельскіольдъ.

— Временами и я вижу, — сказалъ Клодъ Зорэ, и выпустилъ ея руку.

— Куда вы? — спросилъ Свитъ.

— У мистрисъ Дависъ сегодня обычный вечеръ, — отвѣтилъ Адельскіольдъ и, казалось, у него ширилась грудь, когда онъ произносилъ имя „королевы серебра“ — какъ всегда ослѣпленный несмѣтнымъ богатствомъ; а между тѣмъ самъ онъ происходилъ изъ бѣдной страны озеръ и камней.

Не успѣла закрыться дверь за Адельскіольдами, какъ господинъ Свитъ бросилъ, смѣясь:

— Желаю хорошо поторговать.

И внезапно охваченный: частью столь трудно постижимой ревностью критика къ имъ самимъ созданной славѣ, частью же скрытой ненавистью парижанина ко всему чужестранному, онъ сказалъ:

— Какіе мы, французы, дураки.

И онъ продолжалъ, скрестивъ ноги:

— Изъ тщеславія мы создаемъ имя этимъ варварамъ, а они смѣются надъ нами — и вытѣсняютъ насъ самихъ.

Учитель засмѣялся своимъ открытымъ смѣхомъ.

— Чарльсъ, — замѣтилъ онъ, — сохранимъ наше милое гостепріимство.

Но Свитъ, все еще раздраженный, сказалъ — метнувъ стрѣлу, о которой зналъ, что она попадетъ въ цѣль:

— Ульпіоно Чеца за своихъ „Мавровъ“ получилъ сто тысячъ франковъ.

Прошла быть-можетъ секунда, пока учитель отвѣтилъ со своего мѣста, за лампой:

— Очень радъ; Испанія такъ бѣдна.

— А Франція на пути къ этому, — сказалъ онъ внезапно измѣнившимся голосомъ.

Стало тихо въ высокихъ и прекрасныхъ покояхъ.

Учитель закрылъ глаза.

— Богъ дастъ, — сказалъ онъ, и этотъ тонъ его голоса зналъ только одинъ Михаэль, — мы съ вами до этого не доживемъ.

Опять стало тихо, и Михаэль, изъ-подъ лампы, гдѣ онъ сидѣлъ, бросилъ взглядъ на учителя. Его блѣдное лицо своимъ выраженіемъ напоминало лицо Іоанна Крестителя.

И вскорѣ послѣ этого, Свитъ, любившій двумя — тремя словами удерживать настроеніе, проговорилъ: — Какъ тутъ тихо.

Учитель снова закурилъ свою трубку; онъ сидѣлъ, откинувшись въ креслѣ, со своей волнистой сѣдѣющей бородой.

— Мы старѣемъ, Чарльсъ, — сказалъ онъ, — насъ радуетъ покой.

И Свитъ, приходившій въ отчаяніе при одной только мысли о быстро бѣгущихъ годахъ, отвѣтилъ, перемѣнивъ положеніе:

— Ты говоришь, словно тебѣ тысяча лѣтъ.

Учитель отвѣтилъ, не трогаясь съ мѣста:

— Временами мнѣ кажется, что ихъ нѣсколько сотъ.

Но господинъ Свитъ вдругъ замѣтилъ смѣясь: — Бѣдный Адельскіольдъ.

— Почему бѣдный? — спросилъ Михаэль, который стоялъ, прислонившись къ периламъ лѣстницы: казалось, онъ внезапно проснулся.

Господинъ Свитъ улыбнулся: — А потому что судьба повисла надъ его головой, — сказалъ онъ.

Потомъ онъ заговорилъ о какихъ-то рисункахъ, которые онъ недавно пріобрѣлъ, и которые онъ включилъ въ свою коллекцію. Будто онъ пріобрѣлъ ихъ дешево. Вымѣнялъ на пару Рафаэлли, которые ему показались „подозрительными“.