Михаэль

19.

Когда къ обѣду учитель спустился въ столовую, Михаэль вошелъ черезъ противоположную дверь (быть-можетъ онъ ждалъ снаружи); проговоривъ нѣсколько словъ привѣтствія — которымъ надлежало звучать весело, но которыя, на самомъ дѣлѣ, съ трудомъ сорвались съ его губъ, онъ сѣлъ на обычное свое мѣсто. Его глаза блестѣли, точно онъ незадолго передъ тѣмъ хлебнулъ крѣпкаго ликеру.

Учитель схватился лѣвой рукой за спину, какъ-будто онъ почувствовалъ внезапную боль подъ лопаткой. Но тѣмъ не менѣе онъ весело заговорилъ о пустякахъ; спросилъ, кто былъ въ Трувилѣ, — откуда Михаэль пріѣхалъ, по его словамъ.

— Мы выпьемъ бутылку бургундскаго, — сказалъ онъ, обращаясь къ мажордому. И чтобы объяснить Михаэлю причину появленія такого рѣдкаго вина, онъ прибавилъ: — Я много работаю въ послѣднее время.

— Что ты работаешь? — спросилъ Михаэль, лишь слегка пріоткрывъ губы.

— Всегда думаешь, что создаешь самое великое, — сказалъ учитель, который, повидимому, не обратилъ вниманіе на интонацію Михаэля.

Михаэль отвѣчалъ въ томъ же тонѣ, и потъ выступилъ у него на лбу: — Какъ радостно должно быть, когда вѣришь въ это.

Что-то блеснуло въ глазахъ учителя: — Да, — сказалъ онъ, облокачиваясь рукою о столъ.

Мажордомъ явился съ виномъ.

— Принесите англійскіе бокалы, — сказалъ учитель.

Мажордомъ не трогался съ мѣста, онъ ждалъ — и прошла секунда, пока Михаэль проговорилъ, запинаясь: — Я одолжилъ ихъ.

Точно затаенная радость какая-то блеснула въ глазахъ учителя, казалось, будто для него составляло наслажденіе наблюдать — какъ далеко зайдетъ Михаэль: — Вотъ это умно, — сказалъ онъ, смѣясь, — въ такомъ случаѣ мы возьмемъ другіе.

Мажордомъ разлилъ вино въ принесенные стаканы и вышелъ.

Михаэль спросилъ и голосъ его слегка дрогнулъ: — Ты пишешь безъ модели?

— Да, — промолвилъ учитель, и онъ прибавилъ какъ-то необычайно тихо: — На этотъ разъ я пишу по памяти.

Онъ выпилъ свое вино: — Ну, а для воздуха я использовалъ алжирскіе этюды.

Михаэль поднялъ голову: — Да, они хороши, — проговорилъ онъ съ поспѣшностью.

Нѣсколько мгновеній онъ сидѣлъ задумавшись, словно его занимала внезапно пришедшая ему мысль, которую онъ развивалъ дальше.

— Они хороши, — повторилъ онъ машинально, голосомъ аукціонатора, назначающаго цѣну.

Учитель снова заговорилъ, бодро и весело: о подагрѣ Жака и о всѣхъ этихъ скверныхъ книжкахъ, которыя ему приходится прочитывать по вечерамъ, чтобы какъ-нибудь забыться, — такъ бодро, словно онъ только вчера видѣлъ Михаэля на своемъ обычномъ мѣстѣ, или словно онъ никогда его не видѣлъ.

— Но, — сказалъ онъ внезапно, — я все же чувствую потребность поскорѣе окончить работу и уѣхать на-время.

Михаэль поднялъ голову: — Да, — сказалъ онъ, и онъ заговорилъ въ тонѣ, который напоминалъ пражскій переулочекъ и который учитель въ первый разъ услышалъ въ своей мастерской, когда они говорили о „Германцѣ“, — тутъ все, что угодно — только не весело.

Учитель промолчалъ минуту. Потомъ онъ замѣтилъ съ улыбкой: — Вѣроятно поэтому ты и стараешься находить свои радости внѣ дома.

Михаэль откинулъ голову, такъ что черные волосы желѣзнымъ гребнемъ поднялись надъ его мертвенно-блѣднымъ лбомъ: — Не думаешь ли ты, — и слова тѣснились къ его дрожавшимъ губамъ, — что мнѣ пріятно приходить сюда, когда ты говоришь со мной, какъ съ господиномъ Лебланомъ, которому ты бросаешь свою насмѣшку въ его торгашское лицо какъ ударъ хлыста?..

— Михаэль…

— Да, да, знаю я тебя, — продолжалъ Михаэль, и глаза его сдѣлались зелеными, а слова его разили какъ удары, — знаю я тебя, и тебя, и твою веселость, въ которую ты кутаешься какъ въ халатъ, ибо находишь, что даже не стоитъ труда высказывать другому свое презрѣніе. И все же удары хлыста — ты это знаешь — не были бы столь жестоки, какъ твоя веселость. А знаешь, на кого ты похожъ, когда ты смѣешься? На каменнаго бога, который смѣется надъ нами, жалкими существами.

И я вынужденъ это терпѣть, ибо ты имѣешь право презирать меня.

Не спрашивая, не заговаривая, не понимая и даже не стараясь понять, ты низвергаешь презрѣніе съ высоты своего генія.

Учитель произнесъ, едва шевельнувъ губами: — Кого я презираю?

Михаэль засмѣялся: — Взойди на свою высоту и посмотри, кого ты не презираешь. Знаю я тебя — и тебя и твою дружбу. Ты считаешь себя въ правѣ оскорблять на каждомъ словѣ, которое ты произносишь. Но стоитъ другу оскорбить тебя, хотя бы только взглядомъ, и ты изгоняешь его изъ своей жизни, безъ дальнихъ словъ и разговоровъ — на улицу, какъ бродягу. Онъ имѣлъ честь служить фигурой въ твоей жизни. Онъ лишенъ этой чести. Онъ можетъ уходить. У тебя не могутъ порваться никакія узы, ибо ты никогда не имѣлъ ихъ.

И что же это за друзья, которые у тебя остались? Адельскіольдъ, котораго ты презираешь какъ дурака, и Свитъ, господинъ Чарльсъ Свитъ, съ которымъ ты разговариваешь такъ, словно произносишь слова въ фонографъ вѣчности, который долженъ ихъ увѣковѣчить на своихъ валикахъ. Да, когда-нибудь, когда тебѣ придется умирать, ты продиктуешь ему свою послѣднюю волю и ты пожмешь ему руку, и не подаришь ему ни одной своей мысли, и будешь думать только объ о д н о м ъ, какъ умираетъ Клодъ Зорэ. Вотъ въ чемъ заключается твоя дружба — и вотъ твои друзья.

Учитель закрылъ свои глаза: — Ты давно это зналъ? — сказалъ онъ, и слова его трудно было разобрать.

— О, — воскликнулъ Михаэль, — еще бы! Я знаю тебя, Клодъ Зорэ, и тебя и твое сердце. Сердце господина Клода Зорэ (казалось, словно неслышныя рыданія содрогали все тѣло Михаэля). Ты могъ бы убить меня… и ты м о ж е ш ь убить, и душу и тѣло, однимъ только словомъ — ты въ состояніи убить меня и болѣе не помнить обо мнѣ, а только заколотить крышку надъ новымъ трупомъ. И ты зашагаешь дальше и будешь любезенъ, — ибо это удобнѣе всего, и будешь сострадателенъ отъ равнодушія, и будешь называться в е л и к и м ъ с е р д ц е м ъ и с к у с с т в а, за то что каждые пять лѣтъ разыгрываешь съ благотворительной цѣлью одну изъ своихъ картинъ. Я всегда былъ для тебя только предметомъ, годнымъ для живописи.

Клодъ Зорэ раскрылъ глаза. Руки его, которыя сдѣлались бѣлыми, точно онѣ похолодѣли, ухватились за край стола: — Ты такъ думаешь? — сказалъ онъ и Михаэль потупилъ глаза подъ его взглядомъ. Но вскорѣ онъ прибавилъ: — Послѣ этого я никогда больше не буду возражать тебѣ, Михаэль.

Мажордомъ явился съ десертомъ, и на глазахъ Жака, которому, конечно, все было извѣстно, они продолжали ѣсть такъ же спокойно, какъ если бы они сидѣли въ ресторанѣ около Opéra, среди своихъ знакомыхъ. И

они не разговаривали, — когда пили кофе въ большой гостиной.

Михаэль поднялся.

— Прощай, — сказалъ онъ.

— До свиданія, — отвѣтилъ учитель, оставаясь въ своемъ креслѣ.

Когда вошелъ мажордомъ, чтобы убрать чашки, онъ засталъ учителя ходившимъ по комнатѣ и останавливающимъ всѣ часы: — Тутъ теперь должно быть тихо, сказалъ онъ, — ибо тутъ теперь будутъ работать.

Онъ усѣлся за столъ передъ раскрытой библіей, и внезапно взглянулъ на Жака и сказалъ, а мажордомъ посмотрѣлъ на него и не понялъ его словъ: — Быть-можетъ и э т о было необходимо.

Онъ снова опустилъ голову и погрузился въ книгу Іова: „И отошелъ сатана отъ лица Господня и поразилъ Іова проказою лютою отъ подошвы ноги его по самое темя его. И взялъ себѣ Іовъ черепицу, чтобы оскоблить себя ею, и сѣлъ въ пепелъ“.

Въ одиннадцать часовъ учитель позвонилъ и пошелъ въ свою спальню. Явился мажордомъ и помогъ ему раздѣться.

— Теперь я его увидѣлъ, — сказалъ учитель.

— Кого, маэстро? — спросилъ Жакъ.

— Іова, — отвѣтилъ учитель — и мажордомъ его не понялъ.